Неточные совпадения
Впрочем, сегодня
и я, переживая потерю Смелого, все-таки чувствую себя неожиданно счастливой… Я испытала грозу в горах, такую
же грозу, от которой погибли мои отец
и мать… Я была на краю гибели
и видела Керима… Жаль Смелого!.. Жаль бесконечно, но без жертв обойтись нельзя… Чтобы видеть Керима, этого страшного для
всех удальца-душмана, можно пожертвовать конем…
Но вовремя удержалась
и, плеснув в ее хорошенькое личико студеной водой, крикнула со смехом: «Ну
и трусиха
же ты!»
и со
всех ног кинулась из комнаты — пожелать доброго утра отцу.
И такой тебя увидит сегодня
весь Гори. Постарайся
же быть милой, любезной хозяйкой, дитя! Сбрось свою обычную застенчивость, хотя бы на время. Не дичись. Будь настоящей молоденькой хозяйкой. Не правда ли, ты постараешься доставить мне удовольствие, Нина?
— Что вы! Что вы! Нареченная знатная дочь богатого генерала, для которой
вся жизнь должна быть дивной сказкой, вдруг жалуется на скуку
и — когда
же? В день своего рождения, на веселом балу, устроенном в ее честь. Опомнитесь, Нина, что с вами?
В ту
же минуту черная борода
и остроконечная шапка упали к моим ногам. Персидский халат соскользнул с плеч танцора,
и ага-Керим-бек-Джамал, горный душман, предстал перед
всеми во
всем своем удалом бесстрашии
и красоте.
Я открываю глаза
и тут
же зажмуриваюсь, ослепленная ярким светом солнца. Горный день во
всем блеске пришел в аул.
— Там, в этой башне, была комната покойной княгини Джавахи, сестры нашей госпожи, — начал старик, — она жила в Гори
и умерла там
же, в доме своего сына, пораженная припадком безумия. — Голос старого Николая, по мере того как он говорил, делался
все глуше
и глуше
и, наконец, понизился до шепота, когда он, почти вплотную приблизив губы к моему уху, произнес...
Призрак являл собой невысокую фигуру во
всем белом, в белой
же чадре, из-под которой сверкали, искрясь
и мерцая, подобно черным алмазам, два огненных черных глаза…
— Отлично-с! Превосходно-с! Прекрасно-с!.. Я в восторге от вашего возмущения… Можете продолжать… я мешать не буду… Вы хотите разыгрывать рыцаря — пожалуйста… Наша баронесса-начальница не знает, должно быть, как вы ведете себя во время моих уроков. Непременно доложу-с! Да-с!
И весьма скоро!.. Невоспитанные девицы-с! Невоспитанные-с!.. Можно сказать, девочки по возрасту,
и вдруг демонстрация-с, учителя критикуют!
Все будет известно баронессе, сию
же минуту известно, да-с!
Та не удостоила классную ответом. Я с трудом узнавала Рамзай. Неужели
же это она еще утром заставляла неуклюжую Пуд обливаться потом
и на потеху
всем выплясывать дикие па!
И наоборот — неужели та самая Рамзай грудью защищает теперь интересы Пуд, прекрасно зная, что это заступничество может обернуться строгим взысканием.
— Какая срамота? — зазвенел дрожащий голосок,
и я увидела, как темные брови баронессы сошлись в одну прямую тонкую полоску. — Какая
же тут срамота, Аннушка? Ну да, обожаю, если у вас это так принято называть, обожаю вас за вашу доброту, трудолюбие, способности, уменье воспринимать прочитанное, уменье образовать себя. Потому что вы лучше
всех этих изверченных, пустых, расчетливых девчонок. Да, обожаю
и буду обожать, то есть любить вас,
и никому не обязана давать в этом отчета. Да!
В ту
же минуту из зала, с эстрады, устроенной для военного оркестра, понеслись нежные, чарующие звуки модного вальса… Они наполнили
все мое существо, мое сердце, мою душу. Не помню, как я очутилась в зале, как заняла указанное место среди подруг, не слышала
и не видела, что делалось вокруг… Из забытья меня вернул знакомый голос Перской...
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: //
Всё те
же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
Но в них не видно перемены; //
Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены //
Всё тот
же тюлевый чепец; //
Всё белится Лукерья Львовна, //
Всё то
же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так
же глуп, // Семен Петрович так
же скуп, // У Пелагеи Николавны //
Всё тот
же друг мосье Финмуш, //
И тот
же шпиц,
и тот
же муж; // А он,
всё клуба член исправный, //
Всё так
же смирен, так
же глух //
И так
же ест
и пьет за двух.
А тот… но после
всё расскажем, // Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра
же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь
и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» //
И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем
же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче
всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий //
И нашей братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, //
И всё одно
и то
же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав,
и верно нам укажешь // Трубу, личину
и кинжал, //
И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,