Пока продолжались мои экзамены, Матвеев писал уже из Киева, что, будучи назначен
профессором и директором клиник, он ни в каком случае не имеет возможности ехать снова за границу за невестой.
Неточные совпадения
На другой день мы были уже в кибитке
и через Петербург доехали в Москву. Здесь, по совету Новосильцова, я отдан был для приготовления к университету к
профессору Московского университета, знаменитому историку М. П. Погодину.
Начались экзамены. Получить у священника протоиерея Терновского хороший балл было отличной рекомендацией, а я еще по милости Новосельских семинаристов был весьма силен в катехизисе
и получил пять. Каково было мое изумление, когда на латинском экзамене, в присутствии главного латиниста Крюкова
и декана Давыдова,
профессор Клин подал мне для перевода Корнелия Непота. Чтобы показать полное пренебрежение к задаче, я, не читая латинского текста, стал переводить
и получил пять с крестом.
Добрейший
профессор Василий Иванович Оболенский развернул мне первую страницу «Одиссеи», хорошо мне знакомую,
и поставил пять.
И вот я поступил на словесный факультет.
О своих университетских занятиях в то время совестно вспомнить. Ни один из
профессоров, за исключением декана Ив. Ив. Давыдова, читавшего эстетику, не умел ни на минуту привлечь моего внимания,
и, посещая по временам лекции, я или дремал, поставивши кулак на кулак, или старался думать о другом, чтобы не слыхать тоску наводящей болтовни. Зато желтая моя тетрадка все увеличивалась в объеме,
и однажды я решился отправиться к Погодину за приговором моему эстетическому стремлению.
Через полгода Аполлон редко уже прибегал к моему оракулу, а затем стал самостоятельно читать философские книги, начиная с Гегеля, которого учение, распространяемое московскими юридическими
профессорами с Редкиным
и Крыловым во главе, составляло главнейший интерес частных бесед студентов между собою.
После счастливого экзамена по богословию, я в присутствии
профессора латинской словесности Крюкова, читавшего начиная со второго курса, экзаменовался из логики
и к несчастию вынул все три билета из второй половины лекций, которой не успел прочитать. Услыхав на третьем билете мое...
Юристы еще более подпали под влияние
профессора Редкина,
и имя Гегеля до того стало популярным на нашем верху, что сопровождавший по временам нас в театр слуга Иван, выпивший в этот вечер не в меру, крикнул при разъезде вместо: «коляску Григорьева! — коляску Гегеля!».
Не испытывая никакой напускной нежности по отношению к Московскому университету, я всегда с сердечной привязанностью обращаюсь к немногим
профессорам, тепло относившимся к своему предмету
и к нам, своим слушателям.
Однажды наш
профессор русской словесности С. П. Шевырев познакомил нас со стихотворениями Лермонтова, а затем
и с появившимся тогда «Героем нашего времени».
Раскланявшись с
профессором, он сел в кресло со словами: «Прошу вас продолжать» —
и безмолвно выслушал чтение моего перевода.
Так, когда
И.
И. Давыдов в сороковом году сказал мне на лекции, в присутствии графа Строганова: «Вашу печатную работу я получил, но желал бы получить
и письменную», граф спросил: «Какую печатную работу?»
и на ответ
профессора...
Освободившись от сидения над тетрадками, Аполлон стал не только чаще бывать в доме Коршей, но
и посещать дом
профессора Н.
И. Крылова
и его красавицы жены, урожденной Корш.
Профессор с досадой и как будто умственною болью от перерыва оглянулся на странного вопрошателя, похожего более на бурлака, чем на философа, и перенес глаза на Сергея Ивановича, как бы спрашивая: что ж тут говорить? Но Сергей Иванович, который далеко не с тем усилием и односторонностью говорил, как
профессор, и у которого в голове оставался простор для того, чтоб и отвечать профессору и вместе понимать ту простую и естественную точку зрения, с которой был сделан вопрос, улыбнулся и сказал:
Он перечислил несколько фамилий крупных промышленников, назвал трех князей, десяток именитых адвокатов,
профессоров и заключил, не смеясь, а просто сказав:
Неточные совпадения
Учителей у него было немного: большую часть наук читал он сам.
И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений
и взглядов, которыми любят пощеголять молодые
профессора, он умел в немногих словах передать самую душу науки, так что
и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.
Он слушал
и химию,
и философию прав,
и профессорские углубления во все тонкости политических наук,
и всеобщую историю человечества в таком огромном виде, что
профессор в три года успел только прочесть введение да развитие общин каких-то немецких городов; но все это оставалось в голове его какими-то безобразными клочками.
Андрей Иванович подумал, что это должен быть какой-нибудь любознательный ученый-профессор, который ездит по России затем, чтобы собирать какие-нибудь растения или даже предметы ископаемые. Он изъявил ему всякую готовность споспешествовать; предложил своих мастеров, колесников
и кузнецов для поправки брички; просил расположиться у него как в собственном доме; усадил обходительного гостя в большие вольтеровские <кресла>
и приготовился слушать его рассказ, без сомнения, об ученых предметах
и естественных.
Всего мучительнее было для него, когда Ольга предложит ему специальный вопрос
и требует от него, как от какого-нибудь
профессора, полного удовлетворения; а это случалось с ней часто, вовсе не из педантизма, а просто из желания знать, в чем дело. Она даже забывала часто свои цели относительно Обломова, а увлекалась самым вопросом.
И где было понять ему, что с ней совершилось то, что совершается с мужчиной в двадцать пять лет при помощи двадцати пяти
профессоров, библиотек, после шатанья по свету, иногда даже с помощью некоторой утраты нравственного аромата души, свежести мысли
и волос, то есть что она вступила в сферу сознания. Вступление это обошлось ей так дешево
и легко.