Неточные совпадения
— Нет, брат, это не то, — спокойно возразил Лежнев. —
Ты вот мне не поверишь, а ведь он это сделал из хорошего побуждения. Право… Оно, вишь
ты, и благородно, и откровенно, ну, да и поговорить представляется случай, красноречие в ход пустить; а ведь нам
вот чего нужно,
вот без чего мы жить не в состоянии… Ох, язык его — враг его… Ну, зато же он и слуга ему.
— Уедешь…
вот это другое дело!
Вот с этим
я согласен. И знаешь ли, что
я тебе предлагаю? Поедем-ка вместе — на Кавказ или так просто в Малороссию, галушки есть. Славное, брат, дело!
— Ну, смотри же! — возразила с улыбкой Дарья Михайловна. —
Я тебе верю. А третьего дня, помнишь ли
ты, как… Ну, не буду. Кончено, решено и похоронено. Не правда ли?
Вот я опять
тебя узнаю; а то
я совсем было втупик пришла. Ну, поцелуй же
меня, моя умница!..
— Пигасов? — проговорил Лежнев. —
Я оттого именно и заступился так горячо за Рудина, что Пигасов был тут. Он смеет называть Рудина лизоблюдом! А по-моему, его роль, роль Пигасова, во сто раз хуже. Имеет независимое состояние, надо всем издевается, а уж как льнет к знатным да к богатым! Знаешь ли, что этот Пигасов, который с таким озлоблением всё и всех ругает, и на философию нападает, и на женщин, — знаешь ли
ты, что он, когда служил, брал взятки, и как еще! А!
Вот то-то
вот и есть!
— А
вот, батюшка, — заговорил мужик и еще сильнее задергал вожжами, — как на взволочок взберемся, версты две останется, не боле… Ну,
ты! думай…
Я тебе подумаю, — прибавил он тоненьким голосом, принимаясь стегать правую пристяжную.
— С тех пор, как
я расстался с вами… с
тобою,
я переиспытал и переизведал многое… Начинал
я жить, принимался за новое раз двадцать — и
вот видишь!
—
Вот видишь ли, — начал Рудин, —
я однажды подумал на досуге… досуга-то у
меня всегда много было…
я подумал: сведений у
меня довольно, желания добра… послушай, ведь и
ты не станешь отрицать во
мне желания добра?
Ты всегда был строг ко
мне, и
ты был справедлив; но не до строгости теперь, когда уже все кончено, и масла в лампаде нет, и сама лампада разбита, и вот-вот сейчас докурится фитиль…
— Рудин! — воскликнул он, — зачем
ты мне это говоришь? Чем
я заслужил это от
тебя? Что
я за судья такой, и что бы
я был за человек, если б, при виде твоих впалых щек и морщин, слово: фраза — могло прийти в голову?
Ты хочешь знать, что
я думаю о
тебе? Изволь!
Я думаю:
вот человек… с его способностями, чего бы не мог он достигнуть, какими земными выгодами не обладал бы теперь, если б захотел!.. а
я его встречаю голодным, без пристанища…
— Нет,
ты ошибаешься.
Ты уважение
мне внушаешь —
вот что. Кто
тебе мешал проводить годы за годами у этого помещика, твоего приятеля, который,
я вполне уверен, если б
ты только захотел под него подлаживаться, упрочил бы твое состояние? Отчего
ты не мог ужиться в гимназии, отчего
ты — странный человек! — с какими бы помыслами ни начинал дело, всякий раз непременно кончал его тем, что жертвовал своими личными выгодами, не пускал корней в недобрую почву, как она жирна ни была?
— Когда же я задремал? — оправдывался Обломов, принимая Андрюшу в объятия. — Разве я не слыхал, как он ручонками карабкался ко мне? Я все слышу! Ах, шалун этакой: за нос поймал!
Вот я тебя! Вот постой, постой! — говорил он, нежа и лаская ребенка. Потом спустил его на пол и вздохнул на всю комнату.
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да
вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого
я пьян бывал!
И
вот ввели в семью чужую… // Да
ты не слушаешь
меня…» — // «Ах, няня, няня,
я тоскую, //
Мне тошно, милая моя: //
Я плакать,
я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего
ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «
Я не больна: //
Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Куда? Уж эти
мне поэты!» // — Прощай, Онегин,
мне пора. // «
Я не держу
тебя; но где
ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «
Вот это чудно. // Помилуй! и
тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай, прав ли
я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Но
вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как
я был доволен, // Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо
мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва,
я думал о
тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще
мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да
вот… какой же
я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —