Неточные совпадения
— Здоров. Он
хотел было выехать со
мной к тебе навстречу, да почему-то раздумал.
Я считаю своим долгом предварить тебя,
хотя…
— А вот на что, — отвечал ему Базаров, который владел особенным уменьем возбуждать к себе доверие в людях низших,
хотя он никогда не потакал им и обходился с ними небрежно, —
я лягушку распластаю да посмотрю, что у нее там внутри делается; а так как мы с тобой те же лягушки, только что на ногах ходим,
я и буду знать, что и у нас внутри делается.
— Напрасно ж она стыдится. Во-первых, тебе известен мой образ мыслей (Аркадию очень было приятно произнести эти слова), а во-вторых —
захочу ли
я хоть на волос стеснять твою жизнь, твои привычки? Притом,
я уверен, ты не мог сделать дурной выбор; если ты позволил ей жить с тобой под одною кровлей, стало быть она это заслуживает: во всяком случае, сын отцу не судья, и в особенности
я, и в особенности такому отцу, который, как ты, никогда и ни в чем не стеснял моей свободы.
— Что такое Базаров? — Аркадий усмехнулся. —
Хотите, дядюшка,
я вам скажу, что он, собственно, такое?
«Чего же
хочу я еще?» — спрашивал он себя, а сердце все ныло.
— И
я не поеду. Очень нужно тащиться за пятьдесят верст киселя есть. Mathieu
хочет показаться нам во всей своей славе; черт с ним! будет с него губернского фимиама, обойдется без нашего. И велика важность, тайный советник! Если б
я продолжал служить, тянуть эту глупую лямку,
я бы теперь был генерал-адъютантом. Притом же мы с тобой отставные люди.
—
Я эфтим
хочу доказать, милостивый государь (Павел Петрович, когда сердился, с намерением говорил: «эфтим» и «эфто»,
хотя очень хорошо знал, что подобных слов грамматика не допускает.
Тогдашние тузы в редких случаях, когда говорили на родном языке, употребляли одни — эфто,другие — эхто: мы, мол, коренные русаки, и в то же время мы вельможи, которым позволяется пренебрегать школьными правилами),
я эфтим
хочу доказать, что без чувства собственного достоинства, без уважения к самому себе, — а в аристократе эти чувства развиты, — нет никакого прочного основания общественному… bien public…
— Нет, нет! — воскликнул с внезапным порывом Павел Петрович, —
я не
хочу верить, что вы, господа, точно знаете русский народ, что вы представители его потребностей, его стремлений! Нет, русский народ не такой, каким вы его воображаете. Он свято чтит предания, он — патриархальный, он не может жить без веры…
Однажды
я с покойницей матушкой поссорился: она кричала, не
хотела меня слушать…
— Ты уже чересчур благодушен и скромен, — возразил Павел Петрович, —
я, напротив, уверен, что мы с тобой гораздо правее этих господчиков,
хотя выражаемся, может быть, несколько устарелым языком, vieilli, [Старомодно (фр.).] и не имеем той дерзкой самонадеянности… И такая надутая эта нынешняя молодежь! Спросишь иного: «Какого вина вы
хотите, красного или белого?» — «
Я имею привычку предпочитать красное!» — отвечает он басом и с таким важным лицом, как будто вся вселенная глядит на него в это мгновенье…
— Да, да,
я знаю вас, Базаров, — повторила она. (За ней водилась привычка, свойственная многим провинциальным и московским дамам, — с первого дня знакомства звать мужчин по фамилии.) —
Хотите сигару?
Она,
я уверена, и не слыхивала об эмбриологии, а в наше время — как вы
хотите без этого?
— Нет,
я не славянофил,
хотя, конечно…
— Коротко.
Хотите,
я вас представлю?
— Экой ты чудак! — небрежно перебил Базаров. — Разве ты не знаешь, что на нашем наречии и для нашего брата «неладно» значит «ладно»? Пожива есть, значит. Не сам ли ты сегодня говорил, что она странно вышла замуж,
хотя, по мнению моему, выйти за богатого старика — дело ничуть не странное, а, напротив, благоразумное.
Я городским толкам не верю; но люблю думать, как говорит наш образованный губернатор, что они справедливы.
— О чем
хотите. Предупреждаю вас, что
я ужасная спорщица.
— Вы забыли? Вы
хотели дать
мне несколько уроков химии.
— Думайте, что
хотите, но
мне будет скучно, когда вы уедете.
—
Я вижу, вы
меня знаете мало,
хотя вы и уверяете, что все люди друг на друга похожи и что их изучать не стоит.
Я вам когда-нибудь расскажу свою жизнь… но вы
мне прежде расскажете свою.
—
Я вас знаю мало, — повторил Базаров. — Может быть, вы правы; может быть, точно, всякий человек — загадка. Да
хотя вы, например: вы чуждаетесь общества, вы им тяготитесь — и пригласили к себе на жительство двух студентов. Зачем вы, с вашим умом, с вашею красотою, живете в деревне?
— Вы решительно не
хотите верить, что
я способна увлекаться?
— Да!.. ведь
я забыла, что вы
хотите уехать.
— Как
хотите, — продолжала она, — а
мне все-таки что-то говорит, что мы сошлись недаром, что мы будем хорошими друзьями.
Я уверена, что ваша эта, как бы сказать, ваша напряженность, сдержанность исчезнет наконец?
— Тем хуже. Во всяком случае,
я довольно наказан. Мое положение, с этим вы, вероятно, согласитесь, самое глупое. Вы
мне написали: зачем уезжать? А
я не могу и не
хочу остаться. Завтра
меня здесь не будет…
— Нет,
я не то
хотела сказать.
— А коли ты не совсем
меня понимаешь, так
я тебе доложу следующее: по-моему — лучше камни бить на мостовой, чем позволить женщине завладеть
хотя бы кончиком пальца.
—
Я уже не говорю о том, что
я, например, не без чувствительных для себя пожертвований, посадил мужиков на оброк и отдал им свою землю исполу. [«Отдать землю исполу» — отдавать землю в аренду за половину урожая.]
Я считал это своим долгом, самое благоразумие в этом случае повелевает,
хотя другие владельцы даже не помышляют об этом:
я говорю о науках, об образовании.
— Ага! ты
захотел посетить своего приятеля; но ты опоздал amice, [Дружище (лат.).] и мы имели уже с ним продолжительную беседу. Теперь надо идти чай пить: мать зовет. Кстати,
мне нужно с тобой поговорить.
— А
я думаю:
я вот лежу здесь под стогом… Узенькое местечко, которое
я занимаю, до того крохотно в сравнении с остальным пространством, где
меня нет и где дела до
меня нет; и часть времени, которую
мне удастся прожить, так ничтожна перед вечностию, где
меня не было и не будет… А в этом атоме, в этой математической точке кровь обращается, мозг работает, чего-то
хочет тоже… Что за безобразие! Что за пустяки!
—
Я гляжу в небо только тогда, когда
хочу чихнуть, — проворчал Базаров и, обратившись к Аркадию, прибавил вполголоса: — Жаль, что помешал.
— В кои-то веки разик можно, — пробормотал старик. — Впрочем,
я вас, господа, отыскал не с тем, чтобы говорить вам комплименты; но с тем, чтобы, во-первых, доложить вам, что мы скоро обедать будем; а во-вторых,
мне хотелось предварить тебя, Евгений… Ты умный человек, ты знаешь людей, и женщин знаешь, и, следовательно, извинишь… Твоя матушка молебен отслужить
хотела по случаю твоего приезда. Ты не воображай, что
я зову тебя присутствовать на этом молебне: уж он кончен; но отец Алексей…
— Да вы думаете,
я денег
хочу? — перебил ее Базаров. — Нет,
мне от вас не деньги нужны.
— Вы думаете? А
я знаю руку, которая
захочет, и пальцем
меня сшибет.
— То есть вы
хотите сказать, если
я только вас понял, что какое бы ни было ваше теоретическое воззрение на дуэль, на практике вы бы не позволили оскорбить себя, не потребовав удовлетворения?
— Извините,
я, кажется, заставил вас ждать, — промолвил он, кланяясь сперва Базарову, потом Петру, в котором он в это мгновение уважал нечто вроде секунданта. —
Я не
хотел будить моего камердинера.
— Все это вздор…
Я не нуждаюсь ни в чьей помощи, — промолвил с расстановкой Павел Петрович, — и… надо… опять… — Он
хотел было дернуть себя за ус, но рука его ослабела, глаза закатились, и он лишился чувств.
— Послушайте, — промолвил Павел Петрович и подергал свои усы, —
я давно
хотел у вас спросить: вы как будто
меня боитесь?
— Она очень горда…
я не то
хотела сказать… она очень дорожит своею независимостью.
— Роль тетки, наставницы, матери, как
хотите назовите. Кстати, знаете ли, что
я прежде хорошенько не понимала вашей тесной дружбы с Аркадием Николаичем;
я находила его довольно незначительным. Но теперь
я его лучше узнала и убедилась, что он умен… А главное, он молод, молод… не то, что мы с вами, Евгений Васильич.
— Полноте, Евгений Васильич. Вы говорите, что он неравнодушен ко
мне, и
мне самой всегда казалось, что
я ему нравлюсь
Я знаю, что
я гожусь ему в тетки, но
я не
хочу скрывать от вас, что
я стала чаще думать о нем. В этом молодом и свежем чувстве есть какая-то прелесть…
— Он с Катей совсем как брат, — промолвила Анна Сергеевна, — и это
мне в нем нравится,
хотя, может быть,
мне бы и не следовало позволять такую близость между ними.
— Да
я полагаю, — ответил Базаров тоже со смехом,
хотя ему вовсе не было весело и нисколько не хотелось смеяться, так же как и ей, —
я полагаю, следует благословить молодых людей. Партия во всех отношениях хорошая; состояние у Кирсанова изрядное, он один сын у отца, да и отец добрый малый, прекословить не будет.
—
Я к тебе на целых шесть недель приехал, старина, — сказал ему Базаров, —
я работать
хочу, так ты уж, пожалуйста, не мешай
мне.
— Нет, зачем; скажи, что кланяться велел, больше ничего не нужно. А теперь
я опять к моим собакам. Странно!
хочу остановить мысль на смерти, и ничего не выходит. Вижу какое-то пятно… и больше ничего.
— Евгений, — продолжал Василий Иванович и опустился на колени перед Базаровым,
хотя тот не раскрывал глаз и не мог его видеть. — Евгений, тебе теперь лучше; ты, бог даст, выздоровеешь; но воспользуйся этим временем, утешь нас с матерью, исполни долг христианина! Каково-то
мне это тебе говорить, это ужасно; но еще ужаснее… ведь навек, Евгений… ты подумай, каково-то…
— Великодушная! — шепнул он. — Ох, как близко, и какая молодая, свежая, чистая… в этой гадкой комнате!.. Ну, прощайте! Живите долго, это лучше всего, и пользуйтесь, пока время. Вы посмотрите, что за безобразное зрелище: червяк полураздавленный, а еще топорщится. И ведь тоже думал: обломаю дел много, не умру, куда! задача есть, ведь
я гигант! А теперь вся задача гиганта — как бы умереть прилично,
хотя никому до этого дела нет… Все равно: вилять хвостом не стану.
В свежем шелковом платье, с широкою бархатною наколкой на волосах, с золотою цепочкой на шее, она сидела почтительно-неподвижно, почтительно к самой себе, ко всему, что ее окружало, и так улыбалась, как будто
хотела сказать: «Вы
меня извините,
я не виновата».