Неточные совпадения
Николай Петрович быстро обернулся и, подойдя к человеку высокого роста, в длинном балахоне с кистями,
только что вылезшему из тарантаса, крепко стиснул его обнаженную красную руку, которую тот
не сразу ему подал.
Бог знает, где бродили его мысли, но
не в одном
только прошедшем бродили они: выражение его лица было сосредоточенно и угрюмо,
чего не бывает, когда человек занят одними воспоминаниями.
— А вот на
что, — отвечал ему Базаров, который владел особенным уменьем возбуждать к себе доверие в людях низших, хотя он никогда
не потакал им и обходился с ними небрежно, — я лягушку распластаю да посмотрю,
что у нее там внутри делается; а так как мы с тобой те же лягушки,
только что на ногах ходим, я и буду знать,
что и у нас внутри делается.
Она была удивительно сложена; ее коса золотого цвета и тяжелая, как золото, падала ниже колен, но красавицей ее никто бы
не назвал; во всем ее лице
только и было хорошего,
что глаза, и даже
не самые глаза — они были невелики и серы, — но взгляд их, быстрый и глубокий, беспечный до удали и задумчивый до уныния, — загадочный взгляд.
Николай Петрович в то время
только что переселился в новую свою усадьбу и,
не желая держать при себе крепостных людей, искал наемных; хозяйка, с своей стороны, жаловалась на малое число проезжающих в городе, на тяжелые времена; он предложил ей поступить к нему в дом в качестве экономки; она согласилась.
— Да, — заметил Николай Петрович, — он самолюбив. Но без этого, видно, нельзя;
только вот
чего я в толк
не возьму. Кажется, я все делаю, чтобы
не отстать от века: крестьян устроил, ферму завел, так
что даже меня во всей губернии красным величают; читаю, учусь, вообще стараюсь стать в уровень с современными требованиями, — а они говорят,
что песенка моя спета. Да
что, брат, я сам начинаю думать,
что она точно спета.
— Это совершенно другой вопрос. Мне вовсе
не приходится объяснять вам теперь, почему я сижу сложа руки, как вы изволите выражаться. Я хочу
только сказать,
что аристократизм — принсип, а без принсипов жить в наше время могут одни безнравственные или пустые люди. Я говорил это Аркадию на другой день его приезда и повторяю теперь вам.
Не так ли, Николай?
— А потом мы догадались,
что болтать, все
только болтать о наших язвах
не стоит труда,
что это ведет
только к пошлости и доктринерству; [Доктринерство — узкая, упрямая защита какого-либо учения (доктрины), даже если наука и жизнь противоречат ему.] мы увидали,
что и умники наши, так называемые передовые люди и обличители, никуда
не годятся,
что мы занимаемся вздором, толкуем о каком-то искусстве, бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре и черт знает о
чем, когда дело идет о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные общества лопаются единственно оттого,
что оказывается недостаток в честных людях, когда самая свобода, о которой хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок, потому
что мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы
только напиться дурману в кабаке.
(Возможность презирать и выражать свое презрение было самым приятным ощущением для Ситникова; он в особенности нападал на женщин,
не подозревая того,
что ему предстояло несколько месяцев спустя пресмыкаться перед своей женой потому
только,
что она была урожденная княжна Дурдолеосова.)
Кровь его загоралась, как
только он вспоминал о ней; он легко сладил бы с своею кровью, но что-то другое в него вселилось,
чего он никак
не допускал, над
чем всегда трунил,
что возмущало всю его гордость.
Вечером того же дня Одинцова сидела у себя в комнате с Базаровым, а Аркадий расхаживал по зале и слушал игру Кати. Княжна ушла к себе наверх; она вообще терпеть
не могла гостей, и в особенности этих «новых оголтелых», как она их называла. В парадных комнатах она
только дулась; зато у себя, перед своею горничной, она разражалась иногда такою бранью,
что чепец прыгал у ней на голове вместе с накладкой. Одинцова все это знала.
— Оттого,
что вы сами мне сказали,
что скучаете
только тогда, когда ваш порядок нарушается. Вы так непогрешительно правильно устроили вашу жизнь,
что в ней
не может быть места ни скуке, ни тоске… никаким тяжелым чувствам.
Он
только что сошел к завтраку в новом щегольском, на этот раз
не славянофильском, наряде; накануне он удивил приставленного к нему человека множеством навезенного им белья, и вдруг его товарищи его покидают!
— Душевно рад знакомству, — проговорил Василий Иванович, —
только уж вы
не взыщите: у меня здесь все по простоте, на военную ногу. Арина Власьевна, успокойся, сделай одолжение:
что за малодушие? Господин гость должен осудить тебя.
— Сегодня вас
не ждали, батюшка, говядинки
не привезли, — промолвил Тимофеич, который
только что втащил базаровский чемодан.
Когда очередь дошла до варенья, Аркадий,
не терпевший ничего сладкого, почел, однако, своею обязанностью отведать от четырех различных,
только что сваренных сортов, тем более
что Базаров отказался наотрез и тотчас закурил сигарку.
Сына своего она любила и боялась несказанно; управление имением предоставила Василию Ивановичу — и уже
не входила ни во
что: она охала, отмахивалась платком и от испуга подымала брови все выше и выше, как
только ее старик начинал толковать о предстоявших преобразованиях и о своих планах.
— Ты прав, — подхватил Базаров. — Я хотел сказать,
что они вот, мои родители то есть, заняты и
не беспокоятся о собственном ничтожестве, оно им
не смердит… а я… я чувствую
только скуку да злость.
— Э! да ты, я вижу, Аркадий Николаевич, понимаешь любовь, как все новейшие молодые люди: цып, цып, цып, курочка, а как
только курочка начинает приближаться, давай бог ноги! Я
не таков. Но довольно об этом.
Чему помочь нельзя, о том и говорить стыдно. — Он повернулся на бок. — Эге! вон молодец муравей тащит полумертвую муху. Тащи ее, брат, тащи!
Не смотри на то,
что она упирается, пользуйся тем,
что ты, в качестве животного, имеешь право
не признавать чувства сострадания,
не то
что наш брат, самоломанный!
— Ведь я тебе говорил,
что я
не имею предрассудков, — пробормотал Василий Иванович (он
только накануне велел спороть красную ленточку с сюртука) и принялся рассказывать эпизод чумы. — А ведь он заснул, — шепнул он вдруг Аркадию, указывая на Базарова и добродушно подмигнув. — Евгений! вставай! — прибавил он громко: — Пойдем обедать…
Не совсем приятно было в нем
только то,
что он то и дело медленно и осторожно заносил руку, чтобы ловить мух у себя на лице, и при этом иногда давил их.
— Нелегко. Черт меня дернул сегодня подразнить отца: он на днях велел высечь одного своего оброчного мужика — и очень хорошо сделал; да, да,
не гляди на меня с таким ужасом — очень хорошо сделал, потому
что вор и пьяница он страшнейший;
только отец никак
не ожидал,
что я об этом, как говорится, известен стал. Он очень сконфузился, а теперь мне придется вдобавок его огорчить… Ничего! До свадьбы заживет.
Николай Петрович велел подать несколько бутылок портера,
только что привезенного из Москвы, и сам раскутился до того,
что щеки у него сделались малиновые и он все смеялся каким-то
не то детским,
не то нервическим смехом.
Она
не только доверялась ему,
не только его
не боялась, она при нем держалась вольнее и развязнее,
чем при самом Николае Петровиче.
— То есть вы хотите сказать, если я
только вас понял,
что какое бы ни было ваше теоретическое воззрение на дуэль, на практике вы бы
не позволили оскорбить себя,
не потребовав удовлетворения?
Образованный лакей перепугался насмерть; но Базаров успокоил его уверением,
что ему другого нечего будет делать, как
только стоять в отдалении да глядеть, и
что ответственности он
не подвергается никакой.
Неожиданный поступок Павла Петровича запугал всех людей в доме, а ее больше всех; один Прокофьич
не смутился и толковал,
что и в его время господа дирывались, «
только благородные господа между собою, а этаких прощелыг они бы за грубость на конюшне отодрать велели».
Глаза высохли у Фенечки, и страх ее прошел, до того велико было ее изумление. Но
что сталось с ней, когда Павел Петрович, сам Павел Петрович прижал ее руку к своим губам и так и приник к ней,
не целуя ее и
только изредка судорожно вздыхая…
«За
что он меня так благодарит? — подумал Павел Петрович, оставшись один. — Как будто это
не от него зависело! А я, как
только он женится, уеду куда-нибудь подальше, в Дрезден или во Флоренцию, и буду там жить, пока околею».
— Я ничего этого
не испытала по милости сестры; я упомянула о своем состоянии
только потому,
что к слову пришлось.
— Катерина Сергеевна! — заговорил вдруг Аркадий, — вам это, вероятно, все равно; но знайте,
что я вас
не только на вашу сестру, — ни на кого в свете
не променяю.
— Как ты торжественно отвечаешь! Я думала найти его здесь и предложить ему пойти гулять со мною. Он сам меня все просит об этом. Тебе из города привезли ботинки, поди примерь их: я уже вчера заметила,
что твои прежние совсем износились. Вообще ты
не довольно этим занимаешься, а у тебя еще такие прелестные ножки! И руки твои хороши…
только велики; так надо ножками брать. Но ты у меня
не кокетка.
Аркадий притих, а Базаров рассказал ему свою дуэль с Павлом Петровичем. Аркадий очень удивился и даже опечалился; но
не почел нужным это выказать; он
только спросил, действительно ли
не опасна рана его дяди? И, получив ответ,
что она — самая интересная,
только не в медицинском отношении, принужденно улыбнулся, а на сердце ему и жутко сделалось, и как-то стыдно. Базаров как будто его понял.
— Есть, Аркадий, есть у меня другие слова,
только я их
не выскажу, потому
что это романтизм, — это значит: рассыропиться. А ты поскорее женись; да своим гнездом обзаведись, да наделай детей побольше. Умницы они будут уже потому,
что вовремя они родятся,
не то
что мы с тобой. Эге! я вижу, лошади готовы. Пора! Со всеми я простился… Ну
что ж? обняться,
что ли?
А баба, которая приходила жаловаться,
что ее «на колотики подняло» (значения этих слов она, впрочем, сама растолковать
не умела),
только кланялась и лезла за пазуху, где у ней лежали четыре яйца, завернутые в конец полотенца.
До самого вечера и в течение всего следующего дня Василий Иванович придирался ко всем возможным предлогам, чтобы входить в комнату сына, и хотя он
не только не упоминал об его ране, но даже старался говорить о самых посторонних предметах, однако он так настойчиво заглядывал ему в глаза и так тревожно наблюдал за ним,
что Базаров потерял терпение и погрозился уехать.
—
Что вы!
что вы! — твердила Анна Сергеевна; но Арина Власьевна ее
не слушала, а Василий Иванович
только повторял: «Ангел! ангел!»
— Ну, беседуйте скорее,
только не по-латыни; я ведь понимаю,
что значит: jam moritur. [Уже умирает (лат.).]
Он совсем окоченел от глупости и важности, произносит все екак ю: тюпюрь, обюспючюн,но тоже женился и взял порядочное приданое за своею невестой, дочерью городского огородника, которая отказала двум хорошим женихам
только потому,
что у них часов
не было: а у Петра
не только были часы — у него были лаковые полусапожки.