Неточные совпадения
Я жму руки пустоплясам всех партий и лагерей, и
не только не чувствую при этом никакой неловкости, но даже вполне убежден,
что русский фрондёр, у которого нет ничего на уме, кроме «благих начинаний» (вроде, например, земских учреждений), иначе
не может и поступать.
Напротив того, я чувствую,
что субъект, произносящий эти предостережения, сам ходит на цыпочках, словно боится кого разбудить;
что он серьезно чего-то ждет, и в ожидании, пока придет это «нечто», боится
не только за будущее ожидаемого, но и за меня, фрондёра, за меня, который непрошеным участием может скомпрометировать и «дело обновления», и самого себя.
Ежели нужно
только „подождать“, то отчего же
не „подождать“?» Все это до того резонно,
что так и кажется, будто кто-то стоит и подталкивает сзади: подожди да подожди!
Я думаю даже,
что ежели в обществе существует вкус к общим вопросам, то это
не только не вредит частностям, но даже помогает им.
Большинство из них (лгуны-лицемеры)
не только не страдает от того,
что общество изнемогает под игом насильно навязанных ему и
не имеющих ни малейшего отношения к жизни принципов, но даже извлекает из общественной забитости известные личные удобства.
Такого рода метаморфозы вовсе
не редкость даже для нас; мы на каждом шагу встречаем мечущихся из стороны в сторону простецов, и если проходим мимо них в недоумении, то потому
только,
что ни мы, ни сами мечущиеся
не даем себе труда формулировать
не только источник их отчаяния, но и свойство претерпеваемой ими боли.
Он самый процесс собственного существования выносил
только потому,
что не понимал ни причин, ни последствий своих и чужих поступков.
Вот вероятный практический результат, к которому в конце концов должен прийти самый выносливый из простецов при первом жизненном уколе. Ясно,
что бессознательность, которая дотоле примиряла его с жизнью, уже
не дает ему в настоящем случае никаких разрешений, а
только вносит элемент раздражения в непроницаемый хаос понятий, составляющий основу всего его существования. Она
не примиряет, а приводит к отчаянию.
Ужели зрелища этого бессильного отчаяния
не достаточно, чтоб всмотреться несколько пристальнее в эту спутанную жизнь? чтоб спросить себя: «
Что же, наконец, скомкало и спутало ее?
что сделало этого человека так глубоко неспособным к какому-либо противодействию?
что поставило его в тупик перед самым простым явлением, потому
только,
что это простое явление вышло из размеров рутинной колеи?»
Подумайте, сколько тут теряется нравственных сил? а если нравственные силы нипочем на современном базаре житейской суеты, то переложите их на гроши и сообразите, как велик окажется недочет последних, вследствие одного того
только,
что простец, пораженный унынием,
не видит ясной цели ни для труда, ни даже для самого существования?
— Душа-человек. Как есть русский. И
не скажешь,
что немец. И вино пьет, и сморкается по-нашему; в церковь
только не ходит. А на работе — дошлый-предошлый! все сам! И хозяйка у него — все сама!
— Сибирян-то? Задаром взял. Десятин с тысячу места здесь будет,
только все лоскутками: в одном месте клочок, в другом клочок. Ну, Павел Павлыч и видит,
что возжаться тут
не из
чего. Взял да на круг по двадцать рублей десятину и продал. Ан одна усадьба кирпичом того стоит. Леску тоже немало, покосы!
— Это чтобы обмануть, обвесить, утащить — на все первый сорт. И
не то чтоб себе на пользу — всё в кабак! У нас в М. девятнадцать кабаков числится — какие тут прибытки на ум пойдут! Он тебя утром на базаре обманул, ан к полудню, смотришь, его самого кабатчик до нитки обобрал, а там, по истечении времени, гляди, и у кабатчика либо выручку украли, либо безменом по темю — и дух вон. Так оно колесом и идет. И за дело! потому, дураков учить надо.
Только вот
что диво: куда деньги деваются, ни у кого их нет!
Я спустился к самой воде. В этом месте дневное движение еще
не кончилось. Чиновники
только что воротились с вечерних занятий и перед ужином расселись по крылечкам, в виду завтрашнего праздничного дня, обещающего им отдых. Тут же бегали и заканчивали свои игры и чиновничьи дети.
— Сколько смеху у нас тут было — и
не приведи господи! Слушай,
что еще дальше будет. Вот
только немец сначала будто
не понял, да вдруг как рявкнет: «Вор ты!» — говорит. А наш ему: «Ладно, говорит; ты, немец, обезьяну, говорят, выдумал, а я, русский, в одну минуту всю твою выдумку опроверг!»
— Ему, сударыня,
только понравиться нужно, — рассказывает один голос, — пошутить,
что ли, мимику там какую-нибудь сделать, словом, рассмешить… Сейчас он тебе четвертную, а под веселую руку и две. Ну, а мой-то и
не понравился!
Будет ли нравоучение? Нет, его
не будет, потому
что нравоучения вообще скучны и бесполезны. Вспомните пословицу: ученого учить —
только портить, — и раз навсегда откажитесь от роли моралиста и проповедника. Иначе вы рискуете на первом же перекрестке услышать: «Дурак!»
Что он очень хорошо знает, какую механику следует подвести, чтоб вы в одну минуту перестали существовать, — в этом, конечно, сомневаться нельзя; но, к счастью, он еще лучше знает,
что от прекращения чьего-либо бытия
не только для него, но и вообще ни для кого ни малейшей пользы последовать
не должно.
Я даже помню, как он судился по делу о сокрытии убийства, как его дразнили за это фофаном и как он оправдывался, говоря,
что «одну минуточку
только не опоздай он к секретарю губернского правления — и ничего бы этого
не было».
Да и
не только не погиб, но даже встал на страже, встал бескорыстно, памятуя и зная,
что ремесло стража общественной безопасности вознаграждается у нас больше пинками, нежели кредитными рублями.
— В Москве, сударь! в яме за долги года с два высидел, а теперь у нотариуса в писцах, в самых, знаете, маленьких… десять рублей в месяц жалованья получает. Да и какое уж его писанье! и перо-то он
не в чернильницу, а больше в рот себе сует. Из-за того
только и держат,
что предводителем был, так купцы на него смотреть ходят. Ну, иной смотрит-смотрит, а между прочим — и актец совершит.
Я никогда
не была озабочена насчет твоего будущего: я знаю,
что ты у меня умница. Поэтому меня
не только не удивило, но даже обрадовало,
что ты такою твердою и верною рукой сумел начертить себе цель для предстоящих стремлений. Сохрани эту твердость, мой друг! сохрани ее навсегда! Ибо жизнь без сего светоча — все равно
что утлая ладья без кормила и весла, несомая в бурную ночь по волнам океана au gre des vents. [по воле ветров (франц.)]
Но запальчивость эта
не только не оскорбила генерала, но, напротив того, понравилась ему. На губах его скользнула ангельская улыбка. Это до такой степени тронуло меня,
что и на моих глазах показались слезы. Клянусь, однако ж,
что тут
не было лицемерия с моей стороны, а лишь
только счастливое стечение обстоятельств!
Братец Григорий Николаич такой нынче истинный христианин сделался,
что мы смотреть на него без слез
не можем. Ни рукой, ни ногой пошевелить
не может, и
что говорит —
не разберем. И ему мы твое письмо прочитали, думая,
что, при недугах, оное его утешит, однако он, выслушав,
только глаза шире обыкновенного раскрыл.
P. S. Адвокат Ерофеев третьего скопца заманил и сорвал с него какую-то совсем уж баснословную сумму. Слышно,
что он пятипроцентные бумаги на бирже скупает. Как хотите, а он
не только не дурак, каким его многие почитают, но, по-моему, даже очень умен".
— Я ничего
не могу сказать, — продолжал он, — насколько важно или
не важно производимое вами дело, потому
что действия ваши
не только не объяснили, но даже запутали и то,
что было сделано вашими предместниками.
Я
не только на тебя
не сержусь, но думаю,
что все это со временем еще к лучшему поправиться может. Так, например: отчего бы тебе немного погодя вновь перед генералом
не открыться и
не заверить его,
что все это от неопытности твоей и незнания произошло? Генералы это любят, мой друг, и раскаивающимся еще больше протежируют!
Убедившись в этом, генерал, без сомнения, сам поймет,
чего он лишился, пренебрегши моими заслугами, и тогда мне останется
только дать знать стороной,
что и мое сердце
не недоступно для раскаяния.
Так за Деруновым и утвердилась навсегда кличка «министр». И
не только у нас в доме, но и по всей округе, между помещиками, которых дела он, конечно, знал лучше, нежели они сами. Везде его любили, все советовались с ним и удивлялись его уму, а многие даже вверяли ему более или менее значительные куши под оборот, в полной уверенности,
что Дерунов
не только полностью отдаст деньги в срок, но и с благодарностью.
Двадцать лет тому назад никто бы
не догадался,
что из Т*** можно что-нибудь возить; теперь
не только возят, но даже прямо говорят,
что и конца этой возке
не будет.
— А то и хорошо,
что вольному воля! Прежде насчет всего запрет был, а нынче — воля! А впрочем, доложу вам, умному человеку на этот счет все едино:
что запрет,
что воля. Когда запрет был — у умного человека на предмет запрета выдумка была; воля пришла — у него на предмет этой самой воли выдумка готова! Умный человек никогда без хлеба
не оставался. А
что касается до прочих, так ведь и для них все равно.
Только навыворот… ха-ха!
— Крестьяне? крестьянину, сударь, дани платить надо, а
не о приобретении думать. Это
не нами заведено,
не нами и кончится. Всем он дань несет;
не только казне-матушке, а и мне, и тебе, хоть мы и
не замечаем того. Так ему свыше прописано. И по моему слабому разуму, ежели человек бедный, так
чем меньше у него, тем даже лучше. Лишней обузы нет.
— Я-то сержусь! Я уж который год и
не знаю,
что за «сердце» такое на свете есть! На мужичка сердиться! И-и! да от кого же я и пользу имею, как
не от мужичка! Я вот
только тебе по-христианскому говорю:
не вяжись ты с мужиком!
не твое это дело! Предоставь мне с мужика получать! уж я своего
не упущу, всё до копейки выберу!
— Нет, я на этот счет с оглядкой живу. Ласкать ласкаю, а баловать — боже храни!
Не видевши-то денег, она все лишний раз к отцу с матерью забежит, а дай ей деньги в руки —
только ты ее и видел. Э, эх! все мы, сударь, люди, все человеки! все денежку любим! Вот помирать стану — всем распределю, ничего с собой
не унесу. Да ты
что об семье-то заговорил? или сам обзавестись хочешь?
Напрасно буду я заверять,
что тут даже вопроса
не может быть, — моего ответа
не захотят понять и даже
не выслушают, а будут с настойчивостью, достойною лучшей участи, приставать:"Нет, ты
не отлынивай! ты говори прямо: нужны ли армии или нет?"И если я, наконец, от всей души, от всего моего помышления возопию:"Нужны!"и, в подтверждение искренности моих слов, потребую шампанского, чтоб провозгласить тост за процветание армий и флотов, то и тогда удостоюсь
только иронической похвалы, вроде:"ну, брат, ловкий ты парень!"или:"знает кошка, чье мясо съела!"и т. д.
— Забеги, как из Чемезова в обратный поедешь! И с крестьянами коли насчёт земли
не поладишь —
только слово шепни — Дерунов купит!
Только что уж в ту пору я пяти тысяч
не дам! Ау, брат! Ты с первого слова
не взял, а я со второго слова —
не дам!
Лукьяныч выехал за мной в одноколке, на одной лошади. На вопрос, неужто
не нашлось попросторнее экипажа, старик ответил,
что экипажей много, да в лом их лучше отдать, а лошадь одна
только и осталась, прочие же «кои пали, а кои так изничтожились».
За
что? по какому резону?
что случилось? — никому
не известно! Известно
только,
что"в гости
не ходил"и"книжки читал"…
Еще на днях один становой-щеголь мне говорил:"По-настоящему, нас
не становыми приставами, а начальниками станов называть бы надо, потому
что я, например, за весь свой стан отвечаю: чуть ежели кто ненадежен или в мыслях нетверд — сейчас же к сведению должен дать знать!"Взглянул я на него — во всех статьях куроед! И глаза врозь, и руки растопырил, словно курицу поймать хочет, и носом воздух нюхает.
Только вот мундир — мундир, это точно,
что ловко сидит! У прежних куроедов таких мундирчиков
не бывало!
Вот, например, я давеча насчет бунтов говорил,
что нельзя назвать бунтовщиками крестьян за то
только,
что они хлеб по шести гривен отдать
не соглашались!
Я чувствую,
что сейчас завяжется разговор,
что Лукьяныч горит нетерпением что-то спросить, но
только не знает, как приступить к делу. Мы едем молча еще с добрую версту по мостовнику: я истребляю папиросу за папиросою, Лукьяныч исподлобья взглядывает на меня.
Когда я покупаю и продавец, по осмотре предмета покупки, начинает уверять меня,
что все виденное мною ничто в сравнении с тем,
что я, с божьею помощью, впереди увижу, то я
не только не вступаю с ним в спор,
не только не уличаю его во лжи, но, напротив того, начинаю восклицать:"Да помилуйте! да неужели же я
не понимаю!"и т. д.
Но
что всего удивительнее: я
не только не питаю никакой ненависти к этим людям, но даже скорее склонен оправдывать их.
Словом сказать, столько богатств оказалось,
что и
не сосчитать.
Только поля около усадьбы плохи. Загрубели, задерневели, поросли лозняком. А впрочем,"коли-ежели к рукам", то и поля, пожалуй, недурны.
Но, признаюсь, несмотря на это образное предостережение, я верил
не ему, а полицейским слезам. Я думал,
что раз полились эти слезы, и будут они литься без конца…
Что в этих слезах заключается
только зародыш, которому суждено развиваться дальше и дальше.
И вдруг весь этот либерализм исчез! Исправник «подтягивает», частный пристав обыскивает и гогочет от внутреннего просветления. Все поверили,
что земля под стеклянным колпаком висит, все уверовали в"чудеса кровопускания", да
не только сами уверовали, но хотят, чтоб и другие тому же верили, чтобы ни в ком
не осталось ни тени прежнего либерализма.
— Здешний, из Долгинихи, Федор Никитин Чурилин. А Зайцем прозван оттого,
что он на всяком месте словно бы из-под куста выпрыгнул. Где его и
не ждешь, а он тут. Крестьянством
не занимается, а
только маклерит. Чуть где прослышит,
что в разделку пошло — ему уж и
не сидится. С неделю места есть, как он около нас кружит, да я все молчал. Сам, думаю, придет — ан вот и пришел.
— Это так точно-с. Главная причина, как его показать покупателю. Можно теперича и так показать,
что куда он ни взглянул, везде у него лес в глазах будет, и так показать,
что он
только одну редочь увидит. Проехал я давеча Ковалихой; в бочку-то, направо-то… ах, хорош лесок! Ну, а ежели полевее взять — пильщикам заплатить
не из
чего!
Да, это было оно, это было «потрясение», и вот эти люди, которые так охотно бледнеют при произнесении самого невинного из заклейменных преданием"страшных слов", — эти люди, говорю я, по-видимому, даже и
не подозревают,
что рядом с ними, чуть ли
не ими самими, каждый час, каждую минуту, производится самое действительное из всех потрясений, какое
только может придумать человеческая злонамеренность!
Признаюсь откровенно, в эту минуту я именно
только об этом и помнил. Но делать было нечего: пришлось сойти с ослов и воспользоваться гостеприимством в разбойничьем приюте. Первое,
что поразило нас при входе в хижину, — это чистота, почти запустелость, царствовавшая в ней. Ясное дело,
что хозяева, имея постоянный промысел на большой дороге,
не нуждались в частом посещении этого приюта. Затем, на стенах было развешано несколько ружей, которые тоже
не предвещали ничего доброго.