Неточные совпадения
—
Только хнычет! Вот пострел навязался!
Что это за наказание, господи! и
не отвяжется!
— Да отстанешь ли ты от меня, окаянный? — говорила она плача, —
что мелешь, дуралей! Свяжусь я с Прошкой! разве
не видишь сам,
что от него путного слова
не добьешься?
только и знает,
что лезет с ручищами…
— Вот еще выдумал! — накинулась на него Аграфена, —
что ты меня всякому навязываешь, разве я какая-нибудь… Пошел вон отсюда! Много вашего брата, всякому стану вешаться на шею:
не таковская! С тобой
только, этаким лешим, попутал, видно, лукавый за грехи мои связаться, да и то каюсь… а то выдумал!
Вон с тех полей одной ржи до пятисот четвертей сберем; а вон и пшеничка есть, и гречиха;
только гречиха нынче
не то,
что прошлый год: кажется, плоха будет.
О горе, слезах, бедствиях он знал
только по слуху, как знают о какой-нибудь заразе, которая
не обнаружилась, но глухо где-то таится в народе. От этого будущее представлялось ему в радужном свете. Его что-то манило вдаль, но
что именно — он
не знал. Там мелькали обольстительные призраки, но он
не мог разглядеть их; слышались смешанные звуки — то голос славы, то любви: все это приводило его в сладкий трепет.
Александр был избалован, но
не испорчен домашнею жизнью. Природа так хорошо создала его,
что любовь матери и поклонение окружающих подействовали
только на добрые его стороны, развили, например, в нем преждевременно сердечные склонности, поселили ко всему доверчивость до излишества. Это же самое, может быть, расшевелило в нем и самолюбие; но ведь самолюбие само по себе
только форма; все будет зависеть от материала, который вольешь в нее.
Александр молчал. Он вспомнил,
что, учась в университете и живучи в губернском городе, он
не очень усердно посещал церковь; а в деревне,
только из угождения матери, сопровождал ее к обедне. Ему совестно было солгать. Он молчал. Мать поняла его молчание и опять вздохнула.
Разве
что у начальника твоего или у какого-нибудь знатного да богатого вельможи разгорятся на тебя зубы и он захочет выдать за тебя дочь — ну, тогда можно,
только отпиши: я кое-как дотащусь, посмотрю, чтоб
не подсунули так какую-нибудь, лишь бы с рук сбыть: старую девку или дрянь.
— Ну, ну, друг мой, успокойся! ведь я так
только. Послужи, воротись сюда, и тогда
что бог даст; невесты
не уйдут! Коли
не забудешь, так и того… Ну, а…
— А мостик-то у ворот! видно,
только что сколотили?
что, слышу,
не пляшут доски под колесами? смотрю, ан новый!
Ямщик посмотрел на седелку и, увидев,
что она на своем месте,
не тронулся с козел, а
только кнутом поправил немного шлею.
— Советовать — боюсь. Я
не ручаюсь за твою деревенскую натуру: выйдет вздор — станешь пенять на меня; а мнение свое сказать, изволь —
не отказываюсь, ты слушай или
не слушай, как хочешь. Да нет! я
не надеюсь на удачу. У вас там свой взгляд на жизнь: как переработаешь его? Вы помешались на любви, на дружбе, да на прелестях жизни, на счастье; думают,
что жизнь
только в этом и состоит: ах да ох! Плачут, хнычут да любезничают, а дела
не делают… как я отучу тебя от всего этого? — мудрено!
— Да, почти — вот
только две строки осталось, — сейчас дочитаю; а
что? ведь тут секретов нет, иначе бы оно
не валялось так…
Любви и дружбе тоже верит,
только не думает,
что они упали с неба в грязь, а полагает,
что они созданы вместе с людьми и для людей,
что их так и надобно понимать и вообще рассматривать вещи пристально, с их настоящей стороны, а
не заноситься бог знает куда.
Это, говорит он, придет само собою — без зову; говорит,
что жизнь
не в одном
только этом состоит,
что для этого, как для всего прочего, бывает свое время, а целый век мечтать об одной любви — глупо.
— Тебе решительно улыбается фортуна, — говорил Петр Иваныч племяннику. — Я сначала целый год без жалованья служил, а ты вдруг поступил на старший оклад; ведь это семьсот пятьдесят рублей, а с наградой тысяча будет. Прекрасно на первый случай! Начальник отделения хвалит тебя;
только говорит,
что ты рассеян: то запятых
не поставишь, то забудешь написать содержание бумаги. Пожалуйста, отвыкни: главное дело — обращай внимание на то,
что у тебя перед глазами, а
не заносись вон куда.
— Прекрасно, прекрасно! — сказал ему через несколько дней Петр Иваныч. — Редактор предоволен,
только находит,
что стиль
не довольно строг; ну, да с первого раза нельзя же всего требовать. Он хочет познакомиться с тобой. Ступай к нему завтра, часов в семь вечера: там он уж приготовил еще статью.
Потом он стал понемногу допускать мысль,
что в жизни, видно,
не всё одни розы, а есть и шипы, которые иногда покалывают, но слегка
только, а
не так, как рассказывает дядюшка. И вот он начал учиться владеть собою,
не так часто обнаруживал порывы и волнения и реже говорил диким языком, по крайней мере при посторонних.
— Далась вам эта бородавка!
Не грешите, дядюшка: можно ли сказать,
что она похожа на этих светских чопорных марионеток? Вы рассмотрите ее лицо: какая тихая, глубокая дума покоится на нем! Это —
не только чувствующая, это мыслящая девушка… глубокая натура…
Услышишь о свадьбе, пойдешь посмотреть — и
что же? видишь прекрасное, нежное существо, почти ребенка, которое ожидало
только волшебного прикосновения любви, чтобы развернуться в пышный цветок, и вдруг ее отрывают от кукол, от няни, от детских игр, от танцев, и слава богу, если
только от этого; а часто
не заглянут в ее сердце, которое, может быть,
не принадлежит уже ей.
— Я
не знаю, как она родится, а знаю,
что выходит совсем готовая из головы, то есть когда обработается размышлением: тогда
только она и хороша. Ну, а по-твоему, — начал, помолчав, Петр Иваныч, — за кого же бы выдавать эти прекрасные существа?
— Знаю, знаю! Порядочный человек
не сомневается в искренности клятвы, когда дает ее женщине, а потом изменит или охладеет, и сам
не знает как. Это делается
не с намерением, и тут никакой гнусности нет, некого винить: природа вечно любить
не позволила. И верующие в вечную и неизменную любовь делают то же самое,
что и неверующие,
только не замечают или
не хотят сознаться; мы, дескать, выше этого,
не люди, а ангелы — глупость!
Мать покидала и шарф и книгу и шла одеваться. Так Наденька пользовалась полною свободою, распоряжалась и собою, и маменькою, и своим временем, и занятиями, как хотела. Впрочем, она была добрая и нежная дочь, нельзя сказать — послушная, потому
только,
что не она, а мать слушалась ее; зато можно сказать,
что она имела послушную мать.
Дремлю, да и вижу во сне,
что будто Игнатий докладывает о гостях,
только не поняла, о ком.
Адуев достиг апогея своего счастия. Ему нечего было более желать. Служба, журнальные труды — все забыто, заброшено. Его уж обошли местом: он едва приметил это, и то потому,
что напомнил дядя. Петр Иваныч советовал бросить пустяки, но Александр при слове «пустяки» пожимал плечами, с сожалением улыбался и молчал. Дядя, увидя бесполезность своих представлений, тоже пожал плечами, улыбнулся с сожалением и замолчал, промолвив
только: «Как хочешь, это твое дело,
только смотри презренного металла
не проси».
Он свои суждения считал непогрешительными, мнения и чувства непреложными и решился вперед руководствоваться
только ими, говоря,
что он уже
не мальчик и
что зачем же мнения чужие
только святы?
«А! она хочет вознаградить меня за временную, невольную небрежность, — думал он, —
не она, а я виноват: как можно было так непростительно вести себя? этим
только вооружишь против себя; чужой человек, новое знакомство… очень натурально,
что она, как хозяйка… А! вон выходит из-за куста с узенькой тропинки, идет к решетке, тут остановится и будет ждать…»
И все пропало; слышен был
только лошадиный топот, да пыль облаком поднялась с дороги. Александр остался с Любецкой. Он молча смотрел на нее, как будто спрашивал глазами: «
Что это значит?» Та
не заставила долго ждать ответа.
— Да почти каждый день, а иногда по два раза в один день; такой добрый, так полюбил нас… Ну вот, говорит Наденька: «Есть хочу да и
только! пора за стол». — «А как Александр Федорыч, говорю я, будет?..» — «
Не будет, говорит она, хотите пари,
что не будет? нечего ждать…» — Любецкая резала Александра этими словами, как ножом.
Не выдержал бедный Александр: приехал на третий день. Наденька была у решетки сада, когда он подъезжал. Он уж было обрадовался, но
только что он стал приближаться к берегу, она, как будто
не видя его, повернулась и, сделав несколько косвенных шагов по дорожке, точно гуляет без цели, пошла домой.
— Изволь, я к твоим услугам; скажи
только,
что нужно… я даже готов деньгами… если
только не на пустяки…
— Нет: это уж давно доказано,
что драться — глупость вообще; да все дерутся; мало ли ослов? их
не вразумишь. Я хочу
только доказать,
что тебе именно драться
не следует.
Надо очертить ее магическим кругом,
не очень тесно, чтоб она
не заметила границ и
не переступила их, хитро овладеть
не только ее сердцем — это
что! это скользкое и непрочное обладание, а умом, волей, подчинить ее вкус и нрав своему, чтоб она смотрела на вещи через тебя, думала твоим умом…
У человека, по-твоему,
только и дела, чтоб быть любовником, мужем, отцом… а о другом ни о
чем и знать
не хочешь.
— Да так. Ведь страсть значит, когда чувство, влечение, привязанность или что-нибудь такое — достигло до той степени, где уж перестает действовать рассудок? Ну
что ж тут благородного? я
не понимаю; одно сумасшествие — это
не по-человечески. Да и зачем ты берешь одну
только сторону медали? я говорю про любовь — ты возьми и другую и увидишь,
что любовь
не дурная вещь. Вспомни-ка счастливые минуты: ты мне уши прожужжал…
Муж ее неутомимо трудился и все еще трудится. Но
что было главною целью его трудов? Трудился ли он для общей человеческой цели, исполняя заданный ему судьбою урок, или
только для мелочных причин, чтобы приобресть между людьми чиновное и денежное значение, для того ли, наконец, чтобы его
не гнули в дугу нужда, обстоятельства? Бог его знает. О высоких целях он разговаривать
не любил, называя это бредом, а говорил сухо и просто,
что надо дело делать.
Лизавета Александровна вынесла
только то грустное заключение,
что не она и
не любовь к ней были единственною целью его рвения и усилий. Он трудился и до женитьбы, еще
не зная своей жены. О любви он ей никогда
не говорил и у ней
не спрашивал; на ее вопросы об этом отделывался шуткой, остротой или дремотой. Вскоре после знакомства с ней он заговорил о свадьбе, как будто давая знать,
что любовь тут сама собою разумеется и
что о ней толковать много нечего…
Это было сказано таким монотонным и бесчувственным голосом,
что я, ничего
не говоря,
только посмотрел на него с грустной улыбкой.
Петр Иваныч, напротив, старался оправдать Наденьку и этим
не только не успокоил, но еще растравил его муку, заставил думать,
что ему предпочтен достойнейший.
— Ну, ну,
не сердись: я сделаю все,
что прикажешь,
только научи — как! — сказал Петр Иваныч.
— Зачем, дядюшка, уноситься так далеко? — сказал Александр, — я сам чувствую в себе эту силу любви и горжусь ею. Мое несчастие состоит в том
только,
что я
не встретил существа, достойного этой любви и одаренного такою же силой…
— Ну, хорошо; возьмем несветские. Я уж доказывал тебе,
не знаю
только, доказал ли,
что к своей этой… как ее? Сашеньке,
что ли? ты был несправедлив. Ты полтора года был у них в доме как свой: жил там с утра до вечера, да еще был любим этой презренной девчонкой, как ты ее называешь. Кажется, это
не презрения заслуживает…
Разве
только мать могла бы так горячо принимать к сердцу все,
что до тебя касается, и та
не сумела бы.
— Хорошо. Стало быть, тебе известно,
что она живет, дышит
только тобою,
что всякая твоя радость и горе — радость и горе для нее. Она теперь время считает
не месяцами,
не неделями, а вестями о тебе и от тебя… Скажи-ка, давно ли ты писал к ней?
— Ну, успокойся, Александр! — сказал Петр Иваныч, — таких чудовищ много. Увлекся глупостью и на время забыл о матери — это естественно; любовь к матери — чувство покойное. У ней на свете одно — ты: оттого ей естественно огорчаться. Казнить тебя тут еще
не за
что; скажу
только словами любимого твоего автора...
— С
чего ты это взял? Из
чего я стану себе портить кровь? и
не думал сердиться. Я
только хотел разыграть роль медведя в басне «Мартышка и зеркало». [Мартышка и зеркало. — Имеется в виду басня И.А. Крылова «Зеркало и Обезьяна»]
Что, ведь искусно разыграл? Лиза, а?
— Одно
только отрицательное утешение и осталось мне,
что я
не обманул никого,
не изменил ни в любви, ни в дружбе…
—
Не слушайте Петра Иваныча: рассуждайте с ним о политике, об агрономии, о
чем хотите,
только не о поэзии. Он вам никогда об этом правды
не скажет. Вас оценит публика — вы увидите… Так будете писать?
— Нечего делать; я выслушаю, — сказал Петр Иваныч со вздохом, —
только с условием, во-первых,
не после обеда вскоре читать, а то я за себя
не ручаюсь,
что не засну. Этого, Александр, на свой счет
не принимай;
что бы ни читали после обеда, а меня всегда клонит сон; а во-вторых, если это что-нибудь дельное, то я скажу свое мнение, а нет — я буду
только молчать, а вы там как себе хотите.
— Это из рук вон, Петр Иваныч! — начала жена чуть
не со слезами. — Ты хоть что-нибудь скажи. Я видала,
что ты в знак одобрения качал головой, стало быть, тебе понравилось.
Только по упрямству
не хочешь сознаться. Как сознаться,
что нам нравится повесть! мы слишком умны для этого. Признайся,
что хорошо.