Неточные совпадения
Аркаша…» — беспрестанно вертелось у
него в голове;
он пытался думать о чем-нибудь другом, и опять возвращались те
же мысли.
— Ничего, ничего, — твердил, умиленно улыбаясь, Николай Петрович и раза два ударил рукою по воротнику сыновней шинели и по собственному пальто. — Покажи-ка себя, покажи-ка, — прибавил
он, отодвигаясь, и тотчас
же пошел торопливыми шагами к постоялому двору, приговаривая: «Вот сюда, сюда, да лошадей поскорее».
Николай Петрович глянул на
него из-под пальцев руки, которою
он продолжал тереть себе лоб, и что-то кольнуло
его в сердце… Но
он тут
же обвинил себя.
— Это уж
их дело, а впрочем, будут
же они когда-нибудь платить.
— В лучшем виде-с, — проговорил старик и осклабился опять, но тотчас
же нахмурил свои густые брови. — На стол накрывать прикажете? — проговорил
он внушительно.
— Очень хорошо. Прокофьич, возьми
же их шинель. (Прокофьич, как бы с недоумением, взял обеими руками базаровскую «одёженку» и, высоко подняв ее над головою, удалился на цыпочках.) А ты, Аркадий, пойдешь к себе на минутку?
— А вот на что, — отвечал
ему Базаров, который владел особенным уменьем возбуждать к себе доверие в людях низших, хотя
он никогда не потакал
им и обходился с
ними небрежно, — я лягушку распластаю да посмотрю, что у нее там внутри делается; а так как мы с тобой те
же лягушки, только что на ногах ходим, я и буду знать, что и у нас внутри делается.
Голос Аркадия дрожал сначала:
он чувствовал себя великодушным, однако в то
же время понимал, что читает нечто вроде наставления своему отцу; но звук собственных речей сильно действует на человека, и Аркадий произнес последние слова твердо, даже с эффектом.
— Аркадий, — начал
он, — сделай одолжение… как
же можно… там… Я тебя не предварил…
— Мы познакомились, отец! — воскликнул
он с выражением какого-то ласкового и доброго торжества на лице. — Федосья Николаевна, точно, сегодня не совсем здорова и придет попозже. Но как
же ты не сказал мне, что у меня есть брат? Я бы уже вчера вечером
его расцеловал, как я сейчас расцеловал
его.
— Где
же новый твой приятель? — спросил
он Аркадия.
— В нашей
же губернии, верст восемьдесят отсюда. У
него там небольшое именьице.
Он был прежде полковым доктором.
— Это очень похвальное самоотвержение, — произнес Павел Петрович, выпрямляя стан и закидывая голову назад. — Но как
же нам Аркадий Николаич сейчас сказывал, что вы не признаете никаких авторитетов? Не верите
им?
— Да зачем
же я стану
их признавать? И чему я буду верить? Мне скажут дело, я соглашаюсь, вот и все.
Павел Петрович Кирсанов воспитывался сперва дома, так
же как и младший брат
его Николай, потом в Пажеском корпусе.
Он с детства отличался замечательною красотой; к тому
же он был самоуверен, немного насмешлив и как-то забавно желчен —
он не мог не нравиться.
«Чего
же хочу я еще?» — спрашивал
он себя, а сердце все ныло.
— Я? — спросила она и медленно подняла на
него свой загадочный взгляд. — Знаете ли, что это очень лестно? — прибавила она с незначительною усмешкой, а глаза глядели все так
же странно.
— Воспитание? — подхватил Базаров. — Всякий человек сам себя воспитать должен — ну хоть как я, например… А что касается до времени — отчего я от
него зависеть буду? Пускай
же лучше
оно зависит от меня. Нет, брат, это все распущенность, пустота! И что за таинственные отношения между мужчиной и женщиной? Мы, физиологи, знаем, какие это отношения. Ты проштудируй-ка анатомию глаза: откуда тут взяться, как ты говоришь, загадочному взгляду? Это все романтизм, чепуха, гниль, художество. Пойдем лучше смотреть жука.
Фенечка вскочила со стула, на котором она уселась со своим ребенком, и, передав
его на руки девушки, которая тотчас
же вынесла
его вон из комнаты, торопливо поправила свою косынку.
Рассмотрев хорошенько ее покрасневший и воспаленный глаз,
он прописал ей примочку, которую тут
же сам составил, и, разорвав на части свой платок, показал ей, как надо примачивать.
В тот
же день и Базаров познакомился с Фенечкой.
Он вместе с Аркадием ходил по саду и толковал
ему, почему иные деревца, особенно дубки, не принялись.
— Третьего дня, я смотрю,
он Пушкина читает, — продолжал между тем Базаров. — Растолкуй
ему, пожалуйста, что это никуда не годится. Ведь
он не мальчик: пора бросить эту ерунду. И охота
же быть романтиком в нынешнее время! Дай
ему что-нибудь дельное почитать.
— Вот как мы с тобой, — говорил в тот
же день, после обеда Николай Петрович своему брату, сидя у
него в кабинете: — в отставные люди попали, песенка наша спета. Что ж? Может быть, Базаров и прав; но мне, признаюсь, одно больно: я надеялся именно теперь тесно и дружески сойтись с Аркадием, а выходит, что я остался назади,
он ушел вперед, и понять мы друг друга не можем.
— Вот как! Какую
же он книгу тебе дал?
— И я не поеду. Очень нужно тащиться за пятьдесят верст киселя есть. Mathieu хочет показаться нам во всей своей славе; черт с
ним! будет с
него губернского фимиама, обойдется без нашего. И велика важность, тайный советник! Если б я продолжал служить, тянуть эту глупую лямку, я бы теперь был генерал-адъютантом. Притом
же мы с тобой отставные люди.
Схватка произошла в тот
же день за вечерним чаем. Павел Петрович сошел в гостиную уже готовый к бою, раздраженный и решительный.
Он ждал только предлога, чтобы накинуться на врага; но предлог долго не представлялся. Базаров вообще говорил мало в присутствии «старичков Кирсановых» (так
он называл обоих братьев), а в тот вечер
он чувствовал себя не в духе и молча выпивал чашку за чашкой. Павел Петрович весь горел нетерпением;
его желания сбылись наконец.
— Позвольте вас спросить, — начал Павел Петрович, и губы
его задрожали, — по вашим понятиям слова: «дрянь» и «аристократ» одно и то
же означают?
— Что
же ему нужно, по-вашему? Послушать вас, так мы находимся вне человечества, вне
его законов. Помилуйте — логика истории требует…
— Мой дед землю пахал, — с надменною гордостию отвечал Базаров. — Спросите любого из ваших
же мужиков, в ком из нас — в вас или во мне —
он скорее признает соотечественника. Вы и говорить-то с
ним не умеете.
— А вы говорите с
ним и презираете
его в то
же время.
— Так вот как! — промолвил
он странно спокойным голосом. — Нигилизм всему горю помочь должен, и вы, вы наши избавители и герои. Но за что
же вы других-то, хоть бы тех
же обличителей, честите? Не так
же ли вы болтаете, как и все?
— Гм!.. Действовать, ломать… — продолжал
он. — Но как
же это ломать, не зная даже почему?
«Брат говорит, что мы правы, — думал
он, — и, отложив всякое самолюбие в сторону, мне самому кажется, что
они дальше от истины, нежели мы, а в то
же время я чувствую, что за
ними есть что-то, чего мы не имеем, какое-то преимущество над нами…
Давно ли
он так
же мечтал, поджидая сына на постоялом дворике, а с тех пор уже произошла перемена, уже определились, тогда еще неясные, отношения… и как!
— Знаешь ли что? — говорил в ту
же ночь Базаров Аркадию. — Мне в голову пришла великолепная мысль. Твой отец сказывал сегодня, что
он получил приглашение от этого вашего знатного родственника. Твой отец не поедет; махнем-ка мы с тобой в ***; ведь этот господин и тебя зовет. Вишь, какая сделалась здесь погода; а мы прокатимся, город посмотрим. Поболтаемся дней пять-шесть, и баста!
— Нет, надо к отцу проехать. Ты знаешь,
он от *** в тридцати верстах. Я
его давно не видал и мать тоже: надо стариков потешить.
Они у меня люди хорошие, особенно отец: презабавный. Я
же у
них один.
Он в душе очень обрадовался предложению своего приятеля, но почел обязанностию скрыть свое чувство. Недаром
же он был нигилист!
— Я советую тебе, друг мой, съездить с визитом к губернатору, — сказал
он Аркадию, — ты понимаешь, я тебе это советую не потому, чтоб я придерживался старинных понятий о необходимости ездить к властям на поклон, а просто потому, что губернатор порядочный человек; притом
же ты, вероятно, желаешь познакомиться с здешним обществом… ведь ты не медведь, надеюсь? А
он послезавтра дает большой бал.
Народу было пропасть, и в кавалерах не было недостатка; штатские более теснились вдоль стен, но военные танцевали усердно, особенно один из
них, который прожил недель шесть в Париже, где
он выучился разным залихватским восклицаньям вроде: «Zut», «Ah fichtrrre», «Pst, pst, mon bibi» [«Зют», «Черт возьми», «Пст, пст, моя крошка» (фр.).] и т.п.
Он произносил
их в совершенстве, с настоящим парижским шиком,и в то
же время говорил «si j’aurais» вместо «si j’avais», [Неправильное употребление условного наклонения вместо прошедшего: «если б я имел» (фр.).] «absolument» [Безусловно (фр.).] в смысле: «непременно», словом, выражался на том великорусско-французском наречии, над которым так смеются французы, когда
они не имеют нужды уверять нашу братью, что мы говорим на
их языке, как ангелы, «comme des anges».
Звук ее голоса не выходил у
него из ушей; самые складки ее платья, казалось, ложились у ней иначе, чем у других, стройнее и шире, и движения ее были особенно плавны и естественны в одно и то
же время.
По лицу Анны Сергеевны трудно было догадаться, какие она испытывала впечатления:
оно сохраняло одно и то
же выражение, приветливое, тонкое; ее прекрасные глаза светились вниманием, но вниманием безмятежным.
Ломание Базарова в первые минуты посещения неприятно подействовало на нее, как дурной запах или резкий звук; но она тотчас
же поняла, что
он чувствовал смущение, и это ей даже польстило.
Он ожидал, что Базаров заговорит с Одинцовой, как с женщиной умною, о своих убеждениях и воззрениях: она
же сама изъявила желание послушать человека, «который имеет смелость ничему не верить», но вместо того Базаров толковал о медицине, о гомеопатии, о ботанике.
— Ну? — говорил
он ему на улице, — ты все того
же мнения, что она — ой-ой-ой?
— И так-таки у вас ни капельки художественного смысла нет? — промолвила она, облокотясь на стол и этим самым движением приблизив свое лицо к Базарову. — Как
же вы это без
него обходитесь?
Базаров говорил все это с таким видом, как будто в то
же время думал про себя: «Верь мне или не верь, это мне все едино!»
Он медленно проводил своими длинными пальцами по бакенбардам, а глаза
его бегали по углам.
Со всем тем в обоих молодых людях, с первых
же дней
их пребывания в Никольском, произошла перемена.
— Помилуйте, батюшка, как можно! — залепетал Тимофеич (
он вспомнил строгий наказ, полученный от барина при отъезде). — В город по господским делам ехали да про вашу милость услыхали, так вот и завернули по пути, то есть — посмотреть на вашу милость… а то как
же можно беспокоить!
Вечером того
же дня Одинцова сидела у себя в комнате с Базаровым, а Аркадий расхаживал по зале и слушал игру Кати. Княжна ушла к себе наверх; она вообще терпеть не могла гостей, и в особенности этих «новых оголтелых», как она
их называла. В парадных комнатах она только дулась; зато у себя, перед своею горничной, она разражалась иногда такою бранью, что чепец прыгал у ней на голове вместе с накладкой. Одинцова все это знала.