Неточные совпадения
«А вот это моя контора, — сказал
мне вдруг г-н Полутыкин, указывая на небольшой низенький домик, —
хотите зайти?» — «Извольте».
Я вышел из-под навеса; мельничиха поднялась с кадки и
хотела уйти.
Я заговорил с нею.
Долго противился
я искушению прилечь где-нибудь в тени хоть на мгновение; долго моя неутомимая собака продолжала рыскать по кустам,
хотя сама, видимо, ничего не ожидала путного от своей лихорадочной деятельности.
Кампельмейстера из немцев держал, да зазнался больно немец; с господами за одним столом кушать
захотел, так и велели их сиятельство прогнать его с Богом: у
меня и так, говорит, музыканты свое дело понимают.
— И пошел.
Хотел было справиться, не оставил ли покойник какого по себе добра, да толку не добился.
Я хозяину-то его говорю: «
Я, мол, Филиппов отец»; а он
мне говорит: «А
я почем знаю? Да и сын твой ничего, говорит, не оставил; еще у
меня в долгу». Ну,
я и пошел.
Я подумал, подумал и вдруг решился остаться,
хотя меня другие пациенты ожидали…
Чувствую
я, что больная моя себя губит; вижу, что не совсем она в памяти; понимаю также и то, что не почитай она себя при смерти, — не подумала бы она обо
мне; а то ведь, как
хотите, жутко умирать в двадцать пять лет, никого не любивши: ведь вот что ее мучило, вот отчего она, с отчаянья, хоть за
меня ухватилась, — понимаете теперь?
— Эх! — сказал он, — давайте-ка о чем-нибудь другом говорить или не
хотите ли в преферансик по маленькой? Нашему брату, знаете ли, не след таким возвышенным чувствованиям предаваться. Наш брат думай об одном: как бы дети не пищали да жена не бранилась. Ведь
я с тех пор в законный, как говорится, брак вступить успел… Как же… Купеческую дочь взял: семь тысяч приданого. Зовут ее Акулиной; Трифону-то под стать. Баба, должен
я вам сказать, злая, да благо спит целый день… А что ж преферанс?
— Миловидка, Миловидка… Вот граф его и начал упрашивать: «Продай
мне, дескать, твою собаку: возьми, что
хочешь». — «Нет, граф, говорит,
я не купец: тряпицы ненужной не продам, а из чести хоть жену готов уступить, только не Миловидку… Скорее себя самого в полон отдам». А Алексей Григорьевич его похвалил: «Люблю», — говорит. Дедушка-то ваш ее назад в карете повез; а как умерла Миловидка, с музыкой в саду ее похоронил — псицу похоронил и камень с надписью над псицей поставил.
Только вот что
мне удивительно: всем наукам они научились, говорят так складно, что душа умиляется, а дела-то настоящего не смыслят, даже собственной пользы не чувствуют: их же крепостной человек, приказчик, гнет их, куда
хочет, словно дугу.
Хотя для настоящего охотника дикая утка не представляет ничего особенно пленительного, но, за неименьем пока другой дичи (дело было в начале сентября: вальдшнепы еще не прилетали, а бегать по полям за куропатками
мне надоело),
я послушался моего охотника и отправился в Льгов.
Я, разумеется, не
захотел отказать товарищу, достал ему, с своей стороны, ружье-с и взял его на охоту-с.
Мы
хотели было тотчас же отправиться, но он сперва достал под водой из кармана веревку, привязал убитых уток за лапки, взял оба конца в зубы и побрел вперед; Владимир за ним,
я за Владимиром.
Я нашел и настрелял довольно много дичи; наполненный ягдташ немилосердно резал
мне плечо, но уже вечерняя заря погасала, и в воздухе, еще светлом,
хотя не озаренном более лучами закатившегося солнца, начинали густеть и разливаться холодные тени, когда
я решился наконец вернуться к себе домой.
— Да вы там все равно дома купите, когда
захотите, — отвечал он
мне, в первый раз употребляя слово «вы».
На другой день
я рано поутру велел заложить свою коляску, но он не
хотел меня отпустить без завтрака на английский манер и повел к себе в кабинет.
Уже несколько часов бродил
я с ружьем по полям и, вероятно, прежде вечера не вернулся бы в постоялый двор на большой Курской дороге, где ожидала
меня моя тройка, если б чрезвычайно мелкий и холодный дождь, который с самого утра, не хуже старой девки, неугомонно и безжалостно приставал ко
мне, не заставил
меня наконец искать где-нибудь поблизости
хотя временного убежища.
— Николай Еремеич у барыни, — отвечал кассир. — Что вам надобно, скажите
мне, Павел Андреич: вы
мне можете сказать… Вы чего
хотите?
— Что ж вы
мне не изволите отвечать? — продолжал Павел. — Впрочем, нет… нет, — прибавил он, — этак не дело; криком да бранью ничего не возьмешь. Нет, вы
мне лучше добром скажите, Николай Еремеич, за что вы
меня преследуете? за что вы
меня погубить
хотите? Ну, говорите же, говорите.
— Эка! не знает небось?
я об Татьяне говорю. Побойтесь Бога, — за что мстите? Стыдитесь: вы человек женатый, дети у вас с
меня уже ростом, а
я не что другое…
я жениться
хочу,
я по чести поступаю.
— Ты
меня вылечил?.. Нет, ты
меня отравить
хотел; ты
меня сабуром опоил, — подхватил конторщик.
— Отстань! — крикнул конторщик. — Он
меня отравить
хотел! Понимаешь ты эфто?
— «
Я с тобой пойду…
хочешь?» — «Ладно, — отвечал он и попятил лошадь назад, — мы его духом поймаем, а там
я вас провожу.
— Да притом, — продолжал он, — и мужики-то плохие, опальные. Особенно там две семьи; еще батюшка покойный, дай Бог ему царство небесное, их не жаловал, больно не жаловал. А у
меня, скажу вам, такая примета: коли отец вор, то и сын вор; уж там как
хотите… О, кровь, кровь — великое дело!
Я, признаться вам откровенно, из тех-то двух семей и без очереди в солдаты отдавал и так рассовывал — кой-куды; да не переводятся, что будешь делать? Плодущи, проклятые.
— Лошадок тебе? Изволь, батюшка, изволь… Да не
хочешь ли ко
мне сперва чайку зайти напиться?
Старушка помещица при
мне умирала. Священник стал читать над ней отходную, да вдруг заметил, что больная-то действительно отходит, и поскорее подал ей крест. Помещица с неудовольствием отодвинулась. «Куда спешишь, батюшка, — проговорила она коснеющим языком, — успеешь…» Она приложилась, засунула было руку под подушку и испустила последний вздох. Под подушкой лежал целковый: она
хотела заплатить священнику за свою собственную отходную…
Я не
хотел остаться —
я боялся испортить свое впечатление.
Я увидел невеселую,
хотя пеструю и живую картину: все было пьяно — всё, начиная с Якова.
Был у
меня щенок от нее, отличный щенок, и в Москву везти
хотел, да приятель выпросил вместе с ружьем; говорит: в Москве тебе, брат, будет не до того; там уж пойдет совсем, брат, другое.
— Да, — продолжал он со вздохом, — бывают случаи…
хотя, например, и со
мной. Вот, если
хотите,
я вам расскажу. Впрочем, не знаю…
У повертка Матрена
меня ждала,
хотела было заговорить со
мной, да только руку поцеловала и отошла в сторону.
— «Так отчего же вы
мне ее уступить не
хотите?» — «Оттого, что
мне не угодно; не угодно, да и все тут.
Я ему говорю: «Ну, об этом мы, разумеется, с вами побеседуем, а вот не
хотите ли перекусить с дороги?» Перекусить-то он согласился, но говорит: «Правосудие требует, Петр Петрович, сами посудите».
— «Оно, конечно, правосудие, — говорю
я, — оно, конечно… а вот,
я слышал, у вас лошадка есть вороненькая, так не
хотите ли поменяться на моего Лампурдоса?..
— Да, хорошие здесь люди, — продолжал Петр Петрович, — с чувством, с душой…
Хотите,
я вас познакомлю? Такие славные ребята… Они все вам будут ради.
Я скажу… Бобров умер, вот горе.
— Цветы, — уныло отвечала Акулина. — Это
я полевой рябинки нарвала, — продолжала она, несколько оживившись, — это для телят хорошо. А это вот череда — против золотухи. Вот поглядите-ка, какой чудный цветик; такого чудного цветика
я еще отродясь не видала. Вот незабудки, а вот маткина-душка… А вот это
я для вас, — прибавила она, доставая из-под желтой рябинки небольшой пучок голубеньких васильков, перевязанных тоненькой травкой, —
хотите?
—
Я не сержусь, а только ты глупа… Чего ты
хочешь? Ведь
я на тебе жениться не могу? ведь не могу? Нy, так чего ж ты
хочешь? чего? (Он уткнулся лицом, как бы ожидая ответа, и растопырил пальцы.)
—
Я ничего… ничего не
хочу, — отвечала она, заикаясь и едва осмеливаясь простирать к нему трепещущие руки, — а так хоть бы словечко, на прощанье…
—
Я ничего не
хочу, — продолжала она, всхлипывая и закрыв лицо обеими руками, — но каково же
мне теперь в семье, каково же
мне? и что же со
мной будет, что станется со
мной, горемычной? За немилого выдадут сиротиночку… Бедная моя головушка!
Прошло несколько мгновений… Она притихла, подняла голову, вскочила, оглянулась и всплеснула руками;
хотела было бежать за ним, но ноги у ней подкосились — она упала на колени…
Я не выдержал и бросился к ней; но едва успела она вглядеться в
меня, как откуда взялись силы — она с слабым криком поднялась и исчезла за деревьями, оставив разбросанные цветы на земле.
Мне стало грустно; сквозь невеселую,
хотя свежую улыбку увядающей природы, казалось, прокрадывался унылый страх недалекой зимы.
— Не
хотите ли, — шепнул он
мне вдруг, —
я познакомлю вас с первым здешним остряком?
—
Хотите со
мной об заклад побиться? — заговорил он вдруг довольно громко.
— То есть
я вас потешаю,
хотите вы сказать…
—
Хотите,
я вам расскажу жизнь мою, — спросил он
меня отрывистым голосом, — или, лучше, несколько черт из моей жизни?
Я запутался,
хотел выскочить, разорвать прилипчивые нити, — не тут-то было…
Но на первых порах
мне действительно круто пришлось; притом и поездка за границу окончательно истощила мои средства, а на купчихе с молодым, но уже дряблым телом, вроде желе,
я жениться не
хотел, — и удалился к себе в деревню.
Я в деревне скучал, как щенок взаперти,
хотя, признаюсь, проезжая на возвратном пути в первый раз весною знакомую березовую рощу, у
меня голова закружилась и забилось сердце от смутного сладкого ожидания.
— И между тем, — продолжал он с жаром, —
я бы не желал внушить вам дурное мнение о покойнице. Сохрани Бог! Это было существо благороднейшее, добрейшее, существо любящее и способное на всякие жертвы,
хотя я должен, между нами, сознаться, что если бы
я не имел несчастия ее лишиться,
я бы, вероятно, не был в состоянии разговаривать сегодня с вами, ибо еще до сих пор цела балка в грунтовом моем сарае, на которой
я неоднократно собирался повеситься!
Хотел было съездить в Москву, Да, во-первых, денег недостало, а во-вторых…
я вам уже сказывал, что
я смирился.