Неточные совпадения
—
Хотите вы зайти к нам? — сказал мне Гагин, — кажется, довольно мы насмотрелись на немцев. Наши бы, правда, стекла разбили
и поломали стулья, но эти уж больно скромны. Как ты думаешь, Ася, пойти нам домой?
Ася вдруг опустила голову, так что кудри ей на глаза упали, замолкла
и вздохнула, а потом сказала нам, что
хочет спать,
и ушла в дом; я, однако, видел, как она, не зажигая свечи, долго стояла за нераскрытым окном.
Гагин сообщил мне свои планы на будущее: владея порядочным состоянием
и ни от кого не завися, он
хотел посвятить себя живописи
и только сожалел о том, что поздно хватился за ум
и много времени потратил по-пустому; я также упомянул о моих предположениях, да, кстати, поверил ему тайну моей несчастной любви.
Гагин ничего не отвечал ей; а она, с стаканом в руке, пустилась карабкаться по развалинам, изредка останавливаясь, наклоняясь
и с забавной важностью роняя несколько капель воды, ярко блестевших на солнце. Ее движенья были очень милы, но мне по-прежнему было досадно на нее,
хотя я невольно любовался ее легкостью
и ловкостью. На одном опасном месте она нарочно вскрикнула
и потом захохотала… Мне стало еще досаднее.
— Вы думаете, я только смеяться умею, — промолвила она
и хотела удалиться…
— Нет, я никого не
хочу любить, кроме тебя, нет, нет, одного тебя я
хочу любить —
и навсегда.
В таких занятиях я провел три дня,
и не без удовольствия, —
хотя на сердце у меня щемило по временам.
Даже
и теперь мне приятно вспоминать мои тогдашние впечатления. Привет тебе, скромный уголок германской земли, с твоим незатейливым довольством, с повсеместными следами прилежных рук, терпеливой,
хотя неспешной работы… Привет тебе
и мир!
Я пришел домой к самому концу третьего дня. Я забыл сказать, что с досады на Гагиных я попытался воскресить в себе образ жестокосердой вдовы; но мои усилия остались тщетны. Помнится, когда я принялся мечтать о ней, я увидел перед собою крестьянскую девочку лет пяти, с круглым личиком, с невинно выпученными глазенками. Она так детски-простодушно смотрела на меня… Мне стало стыдно ее чистого взора, я не
хотел лгать в ее присутствии
и тотчас же окончательно
и навсегда раскланялся с моим прежним предметом.
Я плакал, расставаясь с отцом; я любил его,
хотя никогда не видал улыбки на лице его… но, попавши в Петербург, скоро позабыл наше темное
и невеселое гнездо.
Представьте же мой ужас: вдруг я, ничего не подозревавший, получаю от приказчика письмо, в котором он извещает меня о смертельной болезни моего отца
и умоляет приехать как можно скорее, если
хочу проститься с ним.
Отец мой сильно к ней привязался
и после моего отъезда из деревни
хотел даже жениться на ней, но она сама не согласилась быть его женой, несмотря на его просьбы.
— Покойница Татьяна Васильевна, — так докладывал мне Яков, стоя у двери с закинутыми назад руками, — во всем были рассудительны
и не
захотели батюшку вашего обидеть. Что, мол, я вам за жена? какая я барыня? так они говорить изволили, при мне говорили-с.
Татьяна даже не
хотела переселиться к нам в дом
и продолжала жить у своей сестры, вместе с Асей. В детстве я видывал Татьяну только по праздникам, в церкви. Повязанная темным платком, с желтой шалью на плечах, она становилась в толпе, возле окна, — ее строгий профиль четко вырезывался на прозрачном стекле, —
и смиренно
и важно молилась, кланяясь низко, по-старинному. Когда дядя увез меня, Асе было всего два года, а на девятом году она лишилась матери.
Она
хотела (она сама мне раз призналась в этом) заставить целый мирзабыть ее происхождение; она
и стыдилась своей матери,
и стыдилась своего стыда,
и гордилась ею.
— Вот он опять, — заговорил Гагин, —
и, заметь, сам
захотел вернуться.
Мне стало скучно
и как-то грустно-пусто; я, однако, долго не
хотел уходить
и вернулся поздно, не увидав ее более.
Следующее утро прошло в каком-то полусне сознания. Я
хотел приняться за работу — не мог;
хотел ничего не делать
и не думать…
и это не удалось. Я бродил по городу; возвращался домой, выходил снова.
«Что с тобой? — спросил я, — ты больна?» Она бросилась мне на шею
и начала умолять меня увезти ее как можно скорее, если я
хочу, чтобы она осталась в живых…
Оттого она
и плакала на днях, когда уверяла меня, что, кроме меня, никого любить не
хочет.
— Вы, повторяю, благородный человек, — проговорил он, — но что же теперь делать? Как? она сама
хочет уехать,
и пишет к вам,
и упрекает себя в неосторожности…
и когда это она успела написать? Чего ж она
хочет от вас?
Вернуться домой было некогда, я не
хотел бродить по улицам. За городской стеною находился маленький сад с навесом для кеглей
и столами для любителей пива. Я вошел туда. Несколько уже пожилых немцев играли в кегли; со стуком катились деревянные шары, изредка раздавались одобрительные восклицания. Хорошенькая служанка с заплаканными глазами принесла мне кружку пива; я взглянул в ее лицо. Она быстро отворотилась
и отошла прочь.
Она вдруг вся выпрямилась,
хотела взглянуть на меня —
и не могла. Я схватил ее руку, она была холодна
и лежала как мертвая на моей ладони.
— Я желала… — начала Ася, стараясь улыбнуться, но ее бледные губы не слушались ее, — я
хотела… Нет, не могу, — проговорила она
и умолкла. Действительно, голос ее прерывался на каждом слове.
Когда несколько минут спустя фрау Луизе вошла в комнату — я все еще стоял на самой середине ее, уж точно как громом пораженный. Я не понимал, как могло это свидание так быстро, так глупо кончиться — кончиться, когда я
и сотой доли не сказал того, что
хотел, что должен был сказать, когда я еще сам не знал, чем оно могло разрешиться…
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не
хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Ей-ей! не то, чтоб содрогнулась // Иль стала вдруг бледна, красна… // У ней
и бровь не шевельнулась; // Не сжала даже губ она. // Хоть он глядел нельзя прилежней, // Но
и следов Татьяны прежней // Не мог Онегин обрести. // С ней речь
хотел он завести //
И —
и не мог. Она спросила, // Давно ль он здесь, откуда он //
И не из их ли уж сторон? // Потом к супругу обратила // Усталый взгляд; скользнула вон… //
И недвижим остался он.
Сажают прямо против Тани, //
И, утренней луны бледней //
И трепетней гонимой лани, // Она темнеющих очей // Не подымает: пышет бурно // В ней страстный жар; ей душно, дурно; // Она приветствий двух друзей // Не слышит, слезы из очей //
Хотят уж капать; уж готова // Бедняжка в обморок упасть; // Но воля
и рассудка власть // Превозмогли. Она два слова // Сквозь зубы молвила тишком //
И усидела за столом.
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана // Да с ним еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин подошел //
И молвил: «Вы ко мне писали, // Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я не
хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: // Себя на суд вам отдаю.