Неточные совпадения
Кто богат,
да хворает; кто здоров,
да беден; кто
и здоров
и богат,
да жена не хороша, а у кого дети не хороши; все на что-нибудь
да жалуются.
—
Да вот как: жила я у хозяина двенадцать лет, принесла ему двенадцать жеребят,
и все то время пахала
да возила, а прошлым годом ослепла
и все работала на рушалке; а вот намедни стало мне не в силу кружиться, я
и упала на колесо. Меня били, били, стащили за хвост под кручь
и бросили. Очнулась я, насилу выбралась,
и куда иду — сама не знаю. — Волк говорит...
— А вот как: жила я у хозяина пятнадцать лет, его дом стерегла, лаяла
и бросалась кусаться; а вот состарилась, зуб не стало, — меня со двора прогнали,
да еще зад оглоблею отбили. Вот
и волочусь, сама не знаю куда, подальше от старого хозяина.
—
Да вот бежал волк от охотников, стал меня просить, —
и я спрятал его в мешок, а теперь он меня съесть хочет.
Стоило ему только оступиться —
и он бы вдребезги разбился о палубу.
Да если б даже он
и не оступился, а дошел до края перекладины
и взял шляпу, то трудно было ему повернуться
и дойти назад до мачты. Все молча смотрели на него
и ждали, что будет.
В селе Никольском, в праздник, народ пошел к обедне. На барском дворе остались скотница, староста
и конюх. Скотница пошла к колодцу за водой. Колодезь был на самом дворе. Она вытащила бадью,
да не удержала. Бадья сорвалась, ударилась о стенку колодца
и оторвала веревку. Скотница вернулась в избу
и говорит старосте...
Я
и говорю: «
Да что спорить. Вы делайте, как хотите, а я пойду с Демьяном по следу. Обойдем — хорошо, не обойдем — всё равно делать нынче нечего, а еще не поздно».
Товарищи пошли к саням,
да в деревню, а мы с Демьяном взяли с собой хлеба
и остались в лесу.
Погода была хорошая: морозно
и тихо. Но ходьба на лыжах была трудная: снег был глубокий
и праховый. Осадки снега в лесу не было,
да еще снежок выпал, накануне, так что лыжи уходили в снег на четверть, а где
и больше.
А уж заря сквозь лес краснеться стала. Сели мы на лыжи отдыхать. Достали хлеб из мешка
и соль; поел я сначала снегу, а потом хлеба.
И такой мне хлеб вкусный показался, что я в жизнь такого не ел. Посидели мы; уж
и смеркаться стало. Я спросил Демьяна, далеко ли до деревни. «
Да верст двенадцать будет. Дойдем ночью, а теперь отдохнуть надо. Надевай-ка шубу, барин, а то остудишься».
В ночь иней выпал:
и на сучьях иней,
и на шубе моей иней,
и Демьян весь под инеем,
и сыплется сверху иней. Разбудил я Демьяна. Стали мы на лыжи
и пошли. Тихо в лесу; только слышно, как мы лыжами по мягкому снегу посовываем,
да кое-где треснет дерево от мороза,
и по всему лесу голк раздается. Один раз только живое что-то зашумело близехонько от нас
и прочь побежало. Я так
и думал, что медведь. Подошли к тому месту, откуда зашумело, увидали следы заячьи,
и осинки обглоданы. Это зайцы кормились.
Дорожка хоть
и натоптана,
да тяжело идти; зато падать некуда, — как промежду двух стен идешь.
Он с налету не удержался, перескочил через меня,
да повернулся передом назад
и навалился на меня всею грудью.
Когда товарищ
и Демьян увидали, что медведь сбил меня в снег
и грызет, они бросились ко мне. Товарищ хотел поскорее поспеть,
да ошибся; вместо того, чтобы бежать по протоптанной дорожке, он побежал целиком
и упал. Пока он выкарабкивался из снега, медведь все грыз меня. А Демьян, как был, без ружья, с одной хворостиной, пустился по дорожке, сам кричит: «Барина заел! Барина заел!» Сам бежит
и кричит на медведя: «Ах ты, баламутный! Что делает! Брось! Брось!»
Прибежал товарищ, собрался народ, смотрят мою рану, снегом примачивают. А я забыл про рану, спрашиваю: «Где медведь, куда ушел?» Вдруг слышим: «Вот он! вот он!» Видим: медведь бежит опять к нам. Схватились мы за ружья,
да не поспел никто выстрелить, — уж он пробежал. Медведь остервенел, — хотелось ему еще погрызть,
да увидал, что народу много, испугался. По следу мы увидели, что из медвежьей головы идет кровь; хотели идти догонять, но у меня разболелась голова,
и поехали в город к доктору.
Я бы
и не срубил ее,
да один из работников (я ему прежде сказал вырубить всю черемуху) без меня начал рубить ее.
Я сказал: «Посмотри, не зацепили ли где?» Работник подлез под нее
и закричал» «
Да у ней другой корень, вот на дороге!» Я подошел к нему
и увидал, что это была правда.
У старухи были корова
и козел. Корова
и козел вместе ходили в стадо. Корова все ворочалась, когда ее доили. Старуха вынесла хлеба с солью, дала корове
и приговаривала: «
Да стой же, матушка; на, на; еще вынесу, только стой смирно».
Не ешь, не пьешь
и только ищешь
да плачешь.
Змея сказала: «Нет, зло не от голода
и не от любви, а зло от злости. Кабы жили мы смирно, не злились бы, — нам бы все хорошо было. А то как сделается что-нибудь не по тебе, разозлишься, — тогда уж ничто не мило. Только
и думаешь, как зло свое на ком выместить. Тут уж сама себя не помнишь, только шипишь
да ползаешь, ищешь, кого бы укусить. Уже никого не жалеешь — до тех пор злишься, пока сама себя погубишь. Все зло на свете от злости».
Только гроза проходила несколько раз, а лягушки не шевелились. Гальвани стал уже снимать их,
да, снимаючи, тронул лягушечьей ногой о желоб, —
и нога дрыгнула. Гальвани снял лягушек
и стал пробовать так: он привязал к медному крючку железную проволоку
и проволокой трогал лягушечью лапу, —
и лапа дрыгала.
— Эх, ворон, как посмотрю на тебя, — по твоему росту
да красоте только бы тебе царем быть!
И, верно, был бы царем, если бы у тебя голос был.
И поехали они вперед по дороге. Едут степью, разговаривают
да поглядывают по сторонам. Кругом далеко видно.
Сидит Жилин за татарином, покачивается, тычется лицом в вонючую татарскую спину. Только
и видит перед собой здоровенную татарскую спину,
да шею жилистую,
да бритый затылок из-под шапки синеется. Голова у Жилина разбита, кровь запеклась над глазами.
И нельзя ему ни поправиться на лошади, ни кровь обтереть. Руки так закручены, что в ключице ломит.
Он велит тебя убить;
да мне нельзя убить, — я за тебя деньги заплатил;
да я тебя, Иван, полюбил; я тебя не то что убить, я бы тебя
и выпускать не стал, кабы слова не дал.
Прожил так Жилин месяц. Днем ходит по аулу или рукодельничает, а как ночь придет, затихнет в ауле, так он у себя в сарае копает. Трудно было копать от камней,
да он подпилком камни тер,
и прокопал он под стеной дыру, что спору пролезть. «Только бы, — думает, — мне место хорошенько узнать, в какую сторону идти.
Да не сказывают никто татары».
— Алла! —
и все проговорили: «Алла» —
и опять замолчали. Мертвый лежит на траве, не шелохнется,
и они сидят как мертвые. Не шевельнется ни один. Только слышно, на чинаре листочки от ветерка поворачиваются. Потом прочел мулла молитву, все встали, подняли мертвого на руки, понесли. Принесли к яме. Яма вырыта не простая, а подкопана под землю, как подвал. Взяли мертвого под мышки,
да под лытки, перегнули, спустили полегонечку, подсунули сидьмя под землю, заправили ему руки на живот.
—
Да как же бежать? Мы
и дороги не знаем.
Только затих народ в ауле, Жилин полез под стену, выбрался. Шепчет Костылину: «Полезай». Полез
и Костылин,
да зацепил камень ногой, загремел. А у хозяина сторожка была — пестрая собака,
и злая-презлая; звали ее Уляшин. Жилин уже наперед прикормил ее. Услыхал Уляшин, — забрехал
и кинулся, а за ним другие собаки. Жилин чуть свистнул, кинул лепешки кусок, Уляшин узнал, замахал хвостом
и перестал брехать.
Мужчина грузный, пухлый, запотел;
да как обхватило его в лесу туманом холодным,
да ноги ободраны, — он
и рассолодел. Стал его Жилин силой поднимать. Как закричит Костылин...
Житье им стало совсем дурное. Колодки не снимали
и не выпускали на вольный свет. Кидали им туда тесто непеченое, как собакам,
да в кувшине воду спускали. Вонь в яме, духота, мокрота. Костылин совсем разболелся, распух,
и ломота во всем теле стала;
и все стонет или спит.
И Жилин приуныл, видит — дело плохо.
И не знает, как выбраться.
Казакам далеко, а татарам близко.
Да уж
и Жилин собрался с последней силой, подхватил рукой колодку, бежит к казакам, а сам себя не помнит, крестится
и кричит...
Он слезал со кобылки соловенькой,
Подходил к своей сошке кленовенькой,
Брался ручкой одной
да попёхивал,
Из земельки он сошку выдергивал,
С сошничков он земельку вытрёхивал,
Он палицей комлыжки соскребывал,
А
и бросил сошка за ракитов куст.
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька
и мать // Велели звать,
и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу //
И всякого такого сброду…» — // «
И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум, еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет //
Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
С душою, полной сожалений, //
И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. // Всё было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; //
Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла по дремлющей реке: //
И нас пленяли вдалеке // Рожок
и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, // Напев Торкватовых октав!
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана //
Да с ним еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); //
Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!