— Так, братцы, ни за что сюда попал. У ямщика лошадь отвязал от саней. Поймали, говорят: украл. А я говорю: я только доехать скорей хотел, — я лошадь пустил.
Да и ямщик мне приятель. Порядок, я говорю? — Нет, говорят, украл. А того не знают, что и где украл. Были дела, давно бы следовало сюда попасть, да не могли уличить, а теперь не по закону сюда загнали. Да врешь, — бывал в Сибири, да недолго гащивал…
Неточные совпадения
Один человек пошел на торг
и купил говядины. На торгу его обманули: дали дурной говядины,
да еще обвесили.
Дикий осел увидал ручного осла, подошел к нему
и стал хвалить его жизнь: как
и телом-то он гладок
и какой ему корм сладкий. Потом, как навьючили ручного осла,
да как сзади стал погонщик подгонять его дубиной, дикий осел
и говорит: «Нет, брат, теперь не завидую, — вижу, что твое житье тебе соком достается».
Оттого, что дуб хоть
и плотнее связан, чем береза,
да связан так, что расходится вдоль, а береза не расходится.
— Про лошадь узнать было труднее. Калека так же, как
и ты, из двадцати лошадей сейчас же указал на лошадь.
Да я не для того приводил вас обоих в конюшню, чтобы видеть, узнаете ли вы лошадь, а для того, чтобы видеть — кого из вас двоих узнает лошадь. Когда ты подошел к ней, она обернула голову, потянулась к тебе; а когда калека тронул ее, она прижала уши
и подняла ногу. По этому я узнал, что ты настоящий хозяин лошади.
А мужик говорит: «А мне ни денег, ни царства не нужно; у меня только бы ноги ходили,
да руки ворочали, — я проживу
и вас еще прокормлю. А то вы, пока кто денег, а кто царства дожидаетесь, с голоду помрете».
Входит царевич в город, видит он — народ ходит по улицам
и плачет. Царевич стал спрашивать, о чем плачут. Ему говорят: «Разве не знаешь, нынче в ночь наш царь умер,
и другого царя нам такого не найти». — «Отчего же он умер?» — «
Да, должно быть, злодеи наши отравили». Царевич рассмеялся
и говорит: «Это не может быть».
Когда мы сидели
и отдыхали за городом, мужик сказал, что надо теперь работать, кто что умеет; купец сказал, что он умеет торговать, но что у него денег нет; а я сказал, что я умею только царствовать,
да у меня царства нет.
Мужик сказал, что мы с голоду помрем, дожидаючи денег
да царства, а что у него есть сила в руках
и что он
и себя
и нас прокормит.
Да я этого ничего не боюсь, потому что плаю, что всё от бога,
и захочет бог, так вы меня казните понапрасну, а захочет, так вы меня царем сделаете».
Червончик побежал маленькой рысью,
и меня стало подкидывать. Но я все молчал
и старался не свернуться на бок. Берейтор меня похвалил: «Ай
да кавалер, хорошо!» Я был очень этому рад.
Он взял пилу: пила была плохая
и совсем не резала. Тогда он сказал: «Вы подождите спорить, — топор не рубит, а пила не режет. Вы прежде отточите топор
да поправьте пилу, а потом уж спорьте». Но те мужики еще пуще рассердились друг на друга за то, что у одного был неточеный топор, а у другого пила тупая,
и они стали драться.
Мать дала мне кусочек хлебца; я поел,
да тут
и заснул.
Солдат пошел со мной,
да так скоро, что я бегом за ним не поспевал. Вот пришли мы в свой дом. Солдат помолился богу
и говорит: «Здравствуйте!» Потом разделся, сел на конник
и стал оглядывать избу
и говорит: «Что ж, у вас семьи только-то?» Мать оробела
и ничего не говорит, только смотрит на солдата. Он
и говорит: «Где ж матушка?» — а сам заплакал. Тут мать подбежала к отцу
и стала его целовать.
И я тоже взлез к нему на колени
и стал его обшаривать руками. А он перестал плакать
и стал смеяться.
Поутру мать говорит; «Ох, дров-то нет у меня!» А отец говорит: «Топор есть?» — «Есть,
да щербатый, плохой». Отец обулся, взял топор
и вышел ыа двор. Я побежал за ним.
Отец сдернул с крыши жердь, положил на колоду, взмахнул топором, живо перерубил
и принес в избу
и говорит: «Ну, вот тебе
и дрова, топи печь; а я нынче пойду — приищу купить избу
да лесу на двор. Корову также купить надо».
Я сел на печку
и стал плакать, Тут отец вошел в избу
и говорит: «О чем плачешь?» Я говорю: «Я хотел за тобой бечь, а мать меня не пустила,
да еще побила», —
и еще пуще заплакал.
Быки видят, как бьют быков, слышат, как ревут быки на бойне,
и всё не понимают, что такое делается. Но стоит корове или быку найти на место, где бычачья кровь,
да понюхать,
и он поймет, начнет реветь, бить ногами,
и его не отгонишь от того места.
— Как не слыхать! Земля слухом полнится.
Да давно уж дело было: что
и слыхал, то забыл, — сказал Макар Семенов.
Макар Семенов стоял как ни в чем не бывало,
и смотрел на начальника,
и не оглядывался на Аксенова. У Аксенова тряслись руки
и губы,
и он долго не мог слова выговорить. Он думал: «Если скрыть его, за что же я его прощу, когда он меня погубил? Пускай поплатится за мое мученье. А сказать на него, точно — его засекут. А что, как я понапрасну на него думаю?
Да что ж, мне легче разве будет?»
— Я купца убил, я
и ножик тебе подсунул. Я
и тебя хотел убить,
да на дворе зашумели: я сунул тебе ножик в мешок
и вылез в окно. — Аксенов молчал
и не знал, что сказать. Макар Семенов спустился с нары, поклонился в землю
и сказал...
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька
и мать // Велели звать,
и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу //
И всякого такого сброду…» — // «
И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум, еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет //
Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
С душою, полной сожалений, //
И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. // Всё было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; //
Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла по дремлющей реке: //
И нас пленяли вдалеке // Рожок
и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, // Напев Торкватовых октав!
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана //
Да с ним еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); //
Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!