Неточные совпадения
30) Для человека, понимающего свою жизнь
так,
как она только и может быть понимаема, всё большим и большим соединением своей души со всем живым любовью и сознанием своей божественности — с богом, достигаемым только усилием в настоящем, не может быть вопроса о том, что будет с его душою после смерти тела. Душа не была и не будет, а всегда естьв настоящем. О том
же,
как будет сознавать себя душа после смерти тела, не дано знать человеку, да и не нужно ему.
Мы сокрушаемся о том, что не можем уже верить в то, во что верили наши отцы. Надо не сокрушаться об этом, а стараться установить в себе
такую веру, в
какую мы могли бы верить
так же твердо,
как верили наши отцы в свою.
Очень удивительно то, что большинство людей тверже всего верят самым старинным учениям о вере,
таким,
какие уже не подходят к нашему времени, а откидывают и считают ненужными и вредными все новые учения.
Такие люди забывают то, что если бог открывал истину древним людям, то он всё тот
же и точно
так же мог открыть ее и недавно жившим и теперь живущим людям.
Да, бог
так же близок к нам,
как он близок был тогда ко Христу, и
так же готов открыть истину каждому из нас, кто только захочет всей своей жизнью служить ему.
Миру во все стороны нет конца и не может быть:
как бы ни было что-нибудь далеко, за самым далеким есть еще более далекое. То
же и во времени: нет миру ни начала, ни конца. За тем, что было тысячи лет назад, были еще тысячи и тысячи лет без конца. И потому ясно, что человеку никак нельзя понять, что
такое вещественный мир теперь и что
такое он был и что будет.
А если подумать еще о том, что о каждом из нас и помина не было, когда за сто, за тысячи, за много тысяч лет жили на земле
такие же люди,
как и я,
так же рожались, росли, старелись и умирали, что от миллионов миллионов людей,
таких же,
как я теперь, не только костей, но и праха от костей не осталось, и что после меня будут жить
такие же,
как я, миллионы миллионов людей, из моего праха вырастет трава и траву поедят овцы, а овец съедят люди, и от меня никакой ни пылинки, ни памяти не останется!
Зрячую, духовную часть человека называют совестью. Эта духовная часть человека, совесть, действует
так же,
как стрелка компаса. Стрелка компаса двигается с места только тогда, когда тот, кто несет ее, сходит с того пути, который она показывает. То
же и с совестью: она молчит, пока человек делает то, что должно. Но стоит человеку сойти с настоящего пути, и совесть показывает человеку, куда и насколько он сбился.
Я знаю бога не тогда, когда верю тому, что мне сказали о нем, а когда сознаю его
так же,
как сознаю свою душу.
Когда ослабеваешь и становится тяжело — вспомни, что у тебя есть душа и что ты можешь жить ею. А мы вместо этого думаем, что
такие же люди,
как мы сами, могут поддержать нас.
Человек может всякую минуту спросить себя, что я
такое и что я сейчас делаю, думаю, чувствую, и может ответить себе: сейчас я делаю, думаю, чувствую то-то и то-то. Но если человек спросит себя: что
же такое то, что во мне сознает то, что я делаю, думаю, чувствую? — то он ничего не может ответить другого,
как только то, что это сознание себя. Вот это-то сознание себя и есть то, что мы называем душою.
Как же сделать
так, чтобы не тревожиться, не бояться?
Каждый человек знает в себе две жизни: телесную и духовную. Телесная жизнь,
как только дойдет до полноты,
так начинает ослабевать. И всё больше и больше слабеет и приходит к смерти. Духовная
же жизнь, напротив, от рождения до смерти всё растет и крепнет.
Для бессмертной души нужно
такое же и дело бессмертное,
как она сама. И дело это — бесконечное совершенствование себя и мира — и дано ей.
Мало сказать, что в каждом человеке
такая же душа,
как и во мне: в каждом человеке живет то
же самое, что живет во мне. Все люди отделены друг от друга своими телами, но все соединены тем одним духовным началом, которое дает жизнь всему.
Быть в единении с людьми это большое благо, но
как сделать
так, чтобы соединиться со всеми? Ну, я соединяюсь с своими семейными, а с остальными
как же? Ну, соединяюсь с своими друзьями, со всеми русскими, со всеми единоверцами. Ну, а
как же с теми, кого я не знаю, с другими народами, с иноверцами? Людей
так много, и все они
такие разные.
Как же быть?
Когда подумаешь про те миллионы и миллионы людей, которые живут
такой же,
как и я, жизнью, где-то за десятки тысяч верст, про которых я никогда ничего не узнаю и которые ничего не знают про меня, то невольно спрашиваешь себя: неужели между нами нет никакой связи, и мы
так и умрем, не узнав друг друга? Не может этого быть!
Главное в учении Христа это то, что он всех людей признавал братьями. Он видел в человеке брата и потому любил всякого, кто бы он ни был и
какой бы он ни был. Он смотрел не на внешнее, а на внутреннее. Он не смотрел на тело, а сквозь наряды богатого и лохмотья нищего видел бессмертную душу. В самом развращенном человеке он видел то, что могло этого самого падшего человека превратить в самого великого и святого человека,
такого же великого и святого,
каким был он сам.
Но бывают и
такие люди, разумные и добрые, которые понимают, что жизнь других людей и даже животных
так же сама по себе важна,
как и ихняя.
В самом деле, зачем человеку лишать себя чего-либо, беспокоиться, тревожиться не для себя, а для человека, которого он не знает, и
такого,
каких много на свете? Объяснить это можно только тем, что тот, кто делает добро не себе, а другим, знает, что тот, кому он делает добро, не отдельное от него существо, а то
же самое существо,
каким живет и он, только в другом виде.
Понимаем ли мы, что одно и то
же божественное начало в душах всех людей,
так же,
как и в нашей душе?
Человеку
так же нельзя не верить в бога,
как нельзя не ходить на двух ногах; вера эта может у людей меняться, может и вовсе заглохнуть, но без этой веры человек не может понимать самого себя.
Посмотришь зимней ночью на небо и увидишь звезды, звезды, звезда за звездой, и конца им нет. И когда подумаешь, что каждая из этих звезд во много-много раз больше той земли, на которой мы живем, и что за теми звездами,
какие мы видим, еще сотни, тысячи, миллионы
таких же и еще больших звезд, и что ни звездам, ни небу конца нет, то поймешь, что есть то, чего мы понять не можем.
Бог, которого мы познали, уже не бог: познанный бог уже становится
таким же конечным,
как мы сами. Бога нельзя знать. Он всегда непознаваемый.
«Зачем ты спрашиваешь об имени моем? — говорит бог Моисею. — Если позади того, что движется, ты можешь видеть то, что всегда было, есть и будет, то ты знаешь меня. Мое имя
такое же,
как моя сущность. Я — сущий. Я то, что есть.
«Возлюби господа бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоей, и всем разумением твоим. СИЯ есть первая и наибольшая заповедь. Вторая
же, подобная ей: возлюби ближнего своего,
как самого себя», — сказал Христу законник. И на это Иисус сказал: «Правильно ты отвечал,
так поступай», то есть люби бога и ближнего, — «и будешь жить».
Путь к единению человек узнаёт
так же легко,
как мы узнаём проход, проложенный досками через трясину. Только сверни прочь с пути — и завязнешь в трясине мирской суеты, раздора и злобы.
Римский мудрец Сенека говорил, что всё, что мы видим, всё живое, всё это — одно тело: мы все,
как руки, ноги, желудок, кости, — члены этого тела. Мы все одинаково родились, все мы одинаково желаем себе добра, все мы знаем, что нам лучше помогать друг другу, чем губить друг друга, и во всех нас заложена одна и та
же любовь друг к другу. Мы,
как камни, сложены в
такой свод, что все сейчас
же погибнем, если не будем поддерживать друг друга.
Если бы только человек учился любви
так же усердно,
как он учится наукам и ремеслам, он скоро и легко научился бы тому, чтобы любить всех людей, даже тех, которые неприятны нам.
Если мы любим тех, кто нам нравится, кто нас хвалит, кто делает нам добро, то мы любим
так для себя, для того, чтобы нам лучше было. Настоящая любовь та, когда мы любим не для себя, не себе желаем добра, а тем, кого любим, и любим не потому, что люди приятны или полезны нам, а потому, что мы в каждом человеке признаем тот
же дух,
какой живет в нас.
Надо уважать всякого человека,
какой бы он ни был жалкий и смешной. Надо помнить, что во всяком человеке живет тот
же дух,
какой и в нас. Даже тогда, когда человек отвратителен и душой и телом, надо думать
так: «Да, на свете должны быть и
такие уроды, и надо терпеть их». Если
же мы показываем
таким людям наше отвращение, то, во-первых, мы несправедливы, а во-вторых, вызываем
таких людей на войну не на живот, а на смерть.
Какой он ни есть, он не может переделать себя. Что
же ему больше делать,
как только бороться с нами,
как с смертельным врагом, если мы выказываем к нему вражду. Ведь в самом деле: мы хотим быть с ним добры, если он перестанет быть
таким,
какой он есть. А этого он не может. И потому надо быть добрым со всяким человеком, каков бы он ни был, и не требовать от него того, чего он не может сделать: не требовать от человека того, чтобы он перестал быть собой.
Поступай
так, чтобы ты мог сказать каждому: поступай
так же,
как я.
Человеку естественно быть любовным
так же,
как воде естественно течь сверху вниз.
Пчеле, чтобы жить по своему закону, надо летать, змее ползать, рыбе плавать, а человеку любить. И потому, если человек, вместо того чтобы любить людей, делает зло людям, он поступает
так же странно,
как если бы птица стала плавать, а рыба — летать.
Это
такая же ошибка,
как та,
какую сделал бы человек, если бы всё пахал одну и ту
же землю и ничего бы не сеял на ней.
И женщины пошли исполнять приказание старца. Первая легко нашла то место, с которого взяла камень, и положила его,
как он был; но другая никак не могла вспомнить, с
какого места брала
какой камень, и
так, не исполнив приказания, с тем
же мешком вернулась к старцу.
Нельзя заставить себя любить. Но то, что ты не любишь, не значит то, что в тебе нет любви, а только то, что в тебе есть что-то
такое, что мешает любви.
Как ни переворачивай и сколько ни тряси бутылку, если в ней засела пробка, ничего не выльется, пока не вынешь пробку. То
же и с любовью. Душа твоя полна любовью, но любовь эта не может проявиться, потому что грехи твои не дают ей хода. Освободи душу от того, что засоряет ее, и ты полюбишь всех и даже того, кого называл врагом и ненавидел.
Сократ сам воздерживался от всего того, что едят не для утоления голода, а для вкуса, и уговаривал своих учеников делать
так же. Он говорил, что не только для тела, но и для души большой вред от лишней еды или питья, и советовал выходить из-за стола, пока еще есть хочется. Он напоминал своим ученикам сказку о мудром Улиссе:
как волшебница Цирцея не могла заколдовать Улисса оттого только, что он не стал объедаться, а товарищей его,
как только они набросились на ее сладкие кушанья, всех обратила в свиней.
А
как только отпустят его на волю, он сейчас
же разыскивает, к кому бы подольститься, чтобы получше пообедать. Для этого он готов идти на всякие мерзости. А пристроившись к какому-нибудь богатому человеку, он попадает опять в то рабство, из которого
так хотел выйти.
Мы удивляемся на то, что были люди, которые ели мясо убитых людей, и что есть еще и теперь
такие в Африке. Но подходит время, когда будут
так же удивляться на то,
как могли люди убивать животных и есть их.
Отчего у разных людей есть разные привычки, а привычки курения и пьянства одни и те
же у всех, и у богатых и у бедных? А оттого, что большинство людей недовольно своею жизнью. А недовольны люди своею жизнью оттого, что все ищут удовольствий тела. А тело никогда не довольно, и от этого недовольства люди,
как бедные,
так и богатые, стараются забыться в курении или пьянстве.
Ни вино, ни опиум, ни табак не нужны для жизни людей. Все знают, что и вино, и опиум, и табак вредны и телу и душе. А между тем, чтобы производить эти яды, тратятся труды миллионов людей. Зачем
же делают это люди? Делают это люди оттого, что, впав в грех служения телу и видя, что тело никогда не может быть удовлетворено, они придумали
такие вещества,
как вино, опиум, табак, которые одуряют их настолько, что они забывают про то, что у них нет того, чего они желают.
Как же это может быть? — скажут на это. — Держись люди полного целомудрия, уничтожится род человеческий. Но, говоря
так, люди забывают то, что указание совершенства, к которому должно стремиться, не означает того, что человек должен достигнуть полного совершенства. Человеку ни в чем не дано достигнуть полного совершенства. Назначение человека в приближении к совершенству.
Как светляки над болотом заводят людей в трясину, а сами пропадают,
так же обманывают людей прелести половой похоти. Люди запутаются, испортят себе жизнь. А когда опомнятся и оглянутся, то уже нет и признака того, ради чего они погубили свою жизнь.
Как в пище приходится людям в воздержании учиться у животных — есть только, когда голоден, и не переедать, когда сыт,
так приходится людям и в половом общении учиться у животных:
так же,
как животные, воздерживаться до полной зрелости, приступать к общению только тогда, когда неудержимо влечешься к нему, и воздерживаться от полового общения,
как только появился зародыш.
Очень полезно бывает людям богатым хоть на короткое время выйти из своей роскошной жизни и прожить хоть немного времени
так же,
как живут рабочие, своими руками делая для себя всё, что у богатых людей делают наемные рабочие. Только сделай это богатый человек, и он увидит тот великий грех, который он делал прежде. Только поживи
так, — он поймет всю неправду жизни людей богатых.
«В поте лица снеси хлеб твой». Это неизменный закон телесный.
Как женщине дан закон в муках родить,
так мужчине дан закон труда. Женщина не может освободиться от своего закона. Если она усыновит не ею рожденного ребенка, это будет все-таки чужой ребенок, и она лишится радости материнства. То
же с трудами мужчин. Если мужчина ест хлеб, выработанный не им, он лишает себя радости труда.
Как лошадь на рушильном, покатом колесе не может остановиться, а должна идти,
так и человек не может ничего не делать. И потому в том, что человек работает, заслуги столько
же,
как и в том, что лошадь передвигает ноги стоя на покатом колесе. Важно не то, что человек что-то делает, а важно то, чтò он делает.
Сомнения, печаль, уныние, негодование, отчаяние, — все эти бесы караулят человека и,
как только он ведет праздную жизнь, тотчас
же нападают на него. Самое верное спасение от всех этих бесов — телесная упорная работа. Возьмется человек за
такую работу, и все бесы не смеют подойти к нему, и только издали ворчат на него.
Мы занимаем остров, на котором живем трудами рук своих. Разбитый в кораблекрушении моряк выброшен на наш берег. Имеет ли он
такое же,
как и мы, естественное право на том
же основании,
как и мы, занимать частицу земли для того, чтобы кормиться на ней своим трудом? Казалось бы, право это несомненно. А между тем сколько людей рождается на нашей планете — земле, которым живущие на ней люди отказывают в этом праве.