— А уставщики наши. А муллу или кадия татарского послушай. Он говорит: «вы неверные, гяуры, зачем свинью едите?» Значит, всякий свой закон держит. А по-моему всё одно. Всё Бог сделал на радость человеку. Ни в чем греха нет. Хоть с зверя пример возьми. Он и в татарскомъ камыше, и в нашем живет. Куда придет, там и дом. Что Бог дал, то и лопает. А наши говорят, что за это будем сковороды лизать.
Я так думаю, что всё одна фальшь, — прибавил он, помолчав.
Неточные совпадения
— Нет, всё-таки скажу… Надо и можно быть откровенным с тобой, потому что
я тебя люблю… Ты ведь любишь ее?
Я всегда это
думал… да?
Однако,
я думаю, Андрей управляющий очень был бы озадачен, что
я на ты с
таким господином, как Сашка Б***, полковником и флигель-адъютантом…
Хоть и много глупостей
я делал, а всё-таки
я очень, очень хороший молодой человек»,
думает он.
— Слышал, как затрещал зверь,
я сейчас узнал, что зверь.
Так и
думаю: Лукашка зверя спугнул, — сказал Ергушов завертываясь в бурку. —
Я теперь засну, — прибавил он: ты разбуди после петухов; потому, порядок надо.
Я засну, поспим; а там ты заснешь,
я посижу… Так-то.
— Какое приданое? Девку берут, девка важная. Да ведь
такой чорт, что и отдать-то еще за богатого хочет. Калым большой содрать хочет. Лука есть казак, сосед
мне и племянник, молодец малый, чтò чеченца убил, давно уж сватает;
так все не отдает. То, другое да третье; девка молода, говорит. А
я знаю, что
думает. Хочет, чтобы покла̀нялись. Нынче чтò сраму было за девку за эту. А всё Лукашке высватают. Потому первый казак в станице, джигит, абрека убил, крест дадут.
Ему вдруг с особенною ясностью пришло в голову, что вот
я, Дмитрий Оленин,
такое особенное от всех существо, лежу теперь один, Бог знает где, в том месте, где жил олень, старый олень, красивый, никогда может быть не видавший человека, и в
таком месте, в котором никогда никто из людей не сидел и того не
думал.
Надо видеть и понять, что
такое правда и красота, и в прах разлетится всё, чтó вы говорите и
думаете, все ваши желанья счастья и зa
меня, и за себя.
— Да, смотри тут, как темно всё. Уж
я бился, бился! Поймал кобылу одну, обротал, а своего коня пустил;
думаю, выведет.
Так что же ты
думаешь? Как фыркнет, фыркнет, да носом по земи… Выскакал вперед,
так прямо в станицу и вывел. И то спасибо уж светло вовсе стало; только успели в лесу коней схоронить. Нагим из-зa реки приехал, взял.
— Ну, прощай, отец мой, — говорил дядя Ерошка. — Пойдешь в поход, будь умней,
меня, старика, послушай. Когда придется быть в набеге или где (ведь
я старый волк, всего видел), да коли стреляют, ты в кучу не ходи, где народу много. А то всё, как ваш брат оробеет,
так к народу и жмется:
думает, веселей в народе. А тут хуже всего: по народу-то и целят.
Я всё, бывало, от народа подальше, один и хожу: вот ни разу
меня и не ранили. А чего не видал на своем веку?
—
Так разве прощаются? Дурак, дурак! — заговорил он. — Эх-ма, какой народ стал! Компанию водили, водили год целый: прощай, да и ушел. Ведь
я тебя люблю,
я тебя как жалею!
Такой ты горький, все один, все один. Нелюбимый ты какой-то! Другой раз не сплю,
подумаю о тебе, так-то жалею. Как песня поется...
Неточные совпадения
Так думал молодой повеса, // Летя в пыли на почтовых, // Всевышней волею Зевеса // Наследник всех своих родных. — // Друзья Людмилы и Руслана! // С героем моего романа // Без предисловий, сей же час // Позвольте познакомить вас: // Онегин, добрый мой приятель, // Родился на брегах Невы, // Где, может быть, родились вы // Или блистали, мой читатель; // Там некогда гулял и
я: // Но вреден север для
меня.
Я слышу, кто-то подъехал, да
думаю себе, кто бы мог
так рано.
— Вообще о генералах, ваше превосходительство, в общности… то есть, говоря собственно, об отечественных генералах, — сказал Чичиков, а сам
подумал: «Чтой-то
я за вздор
такой несу!»
— Как, губернатор разбойник? — сказал Чичиков и совершенно не мог понять, как губернатор мог попасть в разбойники. — Признаюсь, этого
я бы никак не
подумал, — продолжал он. — Но позвольте, однако же, заметить: поступки его совершенно не
такие, напротив, скорее даже мягкости в нем много. — Тут он привел в доказательство даже кошельки, вышитые его собственными руками, и отозвался с похвалою об ласковом выражении лица его.
— Да если вам свободно,
так поедем со
мной, — сказал Чичиков и
подумал про себя, глядя на Платонова: «А это было бы хорошо: тогда бы можно издержки пополам, а подчинку коляски отнести вовсе на его счет».