Неточные совпадения
Я высунул нос из-под одеяла, остановил рукою образок, который продолжал качаться, скинул убитую муху на пол и
хотя заспанными, но сердитыми глазами окинул Карла Иваныча.
Но по быстроте движений пальцами
я заметил, что он
хотел возразить; папа перебил его...
Должно быть, Николай
хотел встать, потому что Карл Иваныч сказал: «Сиди, Николай!» — и вслед за этим затворил дверь.
Я вышел из угла и подошел к двери подслушивать.
— А
я понимаю, — отвечала maman, — он
мне рассказывал, что какой-то охотник нарочно на него пускал собак, так он и говорит: «
Хотел, чтобы загрызли, но бог не попустил», — и просит тебя, чтобы ты за это не наказывал его.
Барыни сошли и после небольшого прения о том, кому на какой стороне сидеть и за кого держаться (
хотя,
мне кажется, совсем не нужно было держаться), уселись, раскрыли зонтики и поехали.
Вперив глаза в опушку,
я бессмысленно улыбался; пот катился с
меня градом, и
хотя капли его, сбегая по подбородку, щекотали
меня,
я не вытирал их.
Желая окончательно прельстить всех сидевших в линейке,
я отстал немного, потом с помощью хлыста и ног разогнал свою лошадку, принял непринужденно-грациозное положение и
хотел вихрем пронестись мимо их, с той стороны, с которой сидела Катенька.
Большой статный рост, странная, маленькими шажками, походка, привычка подергивать плечом, маленькие, всегда улыбающиеся глазки, большой орлиный нос, неправильные губы, которые как-то неловко, но приятно складывались, недостаток в произношении — пришепетывание, и большая во всю голову лысина: вот наружность моего отца, с тех пор как
я его запомню, — наружность, с которою он умел не только прослыть и быть человеком àbonnes fortunes, [удачливым (фр.).] но нравиться всем без исключения — людям всех сословий и состояний, в особенности же тем, которым
хотел нравиться.
Когда все собрались в гостиной около круглого стола, чтобы в последний раз провести несколько минут вместе,
мне и в голову не приходило, какая грустная минута предстоит нам. Самые пустые мысли бродили в моей голове.
Я задавал себе вопросы: какой ямщик поедет в бричке и какой в коляске? кто поедет с папа, кто с Карлом Иванычем? и для чего непременно
хотят меня укутать в шарф и ваточную чуйку?
Старушка
хотела что-то сказать, но вдруг остановилась, закрыла лицо платком и, махнув рукою, вышла из комнаты. У
меня немного защемило в сердце, когда
я увидал это движение; но нетерпение ехать было сильнее этого чувства, и
я продолжал совершенно равнодушно слушать разговор отца с матушкой. Они говорили о вещах, которые заметно не интересовали ни того, ни другого: что нужно купить для дома? что сказать княжне Sophie и madame Julie? и хороша ли будет дорога?
—
Я не
хочу спать, мамаша, — ответишь ей, и неясные, но сладкие грезы наполняют воображение, здоровый детский сон смыкает веки, и через минуту забудешься и спишь до тех пор, пока не разбудят. Чувствуешь, бывало, впросонках, что чья-то нежная рука трогает тебя; по одному прикосновению узнаешь ее и еще во сне невольно схватишь эту руку и крепко, крепко прижмешь ее к губам.
—
Хотя мне было очень узко и неловко в новом платье,
я скрыл это от всех, сказал, что, напротив,
мне очень покойно, и что ежели есть недостаток в этом платье, так только тот, что оно немножко просторно.
— Прошу любить старую тетку, — говорила она, целуя Володю в волосы, —
хотя я вам и дальняя, но
я считаю по дружеским связям, а не по степеням родства, — прибавила она, относясь преимущественно к бабушке; но бабушка продолжала быть недовольной ею и отвечала...
Не обращая на мое присутствие в передней никакого внимания,
хотя я счел долгом при появлении этих особ поклониться им, маленькая молча подошла к большой и остановилась перед нею.
Мы довольно долго стояли друг против друга и, не говоря ни слова, внимательно всматривались; потом, пододвинувшись поближе, кажется,
хотели поцеловаться, но, посмотрев еще в глаза друг другу, почему-то раздумали. Когда платья всех сестер его прошумели мимо нас, чтобы чем-нибудь начать разговор,
я спросил, не тесно ли им было в карете.
Но
хотя я перерыл все комоды,
я нашел только в одном — наши дорожные зеленые рукавицы, а в другом — одну лайковую перчатку, которая никак не могла годиться
мне: во-первых, потому, что была чрезвычайно стара и грязна, во-вторых, потому, что была для
меня слишком велика, а главное потому, что на ней недоставало среднего пальца, отрезанного, должно быть, еще очень давно, Карлом Иванычем для больной руки.
Эпизод с перчаткой,
хотя и мог кончиться дурно, принес
мне ту пользу, что поставил
меня на свободную ногу в кругу, который казался
мне всегда самым страшным, — в кругу гостиной;
я не чувствовал уже ни малейшей застенчивости в зале.
Я чувствовал, однако, что,
хотя это начало было очень блестяще и вполне доказывало мое высокое знание французского языка, продолжать разговор в таком духе
я не в состоянии.
«Хорошо, — сказал
я, —
хотя у
меня нет дамы,
я найду».
Хотя мне в эту минуту больше хотелось спрятаться с головой под кресло бабушки, чем выходить из-за него, как было отказаться? —
я встал, сказал «rose» [роза (фр.).] и робко взглянул на Сонечку. Не успел
я опомниться, как чья-то рука в белой перчатке очутилась в моей, и княжна с приятнейшей улыбкой пустилась вперед, нисколько не подозревая того, что
я решительно не знал, что делать с своими ногами.
Но в ту самую минуту, как
я раздвинул ноги и
хотел уже припрыгнуть, княжна, торопливо обегая вокруг
меня, с выражением тупого любопытства и удивления посмотрела на мои ноги.
Но молодой человек, как кажется,
хотел во что бы то ни стало развеселить
меня: он заигрывал со
мной, называл
меня молодцом и, как только никто из больших не смотрел на нас, подливал
мне в рюмку вина из разных бутылок и непременно заставлял выпивать.
— Знаете что? — сказала вдруг Сонечка, —
я с одними мальчиками, которые к нам ездят, всегда говорю ты; давайте и с вами говорить ты.
Хочешь? — прибавила она, встряхнув головкой и взглянув
мне прямо в глаза.
Гросфатер кончился, а
я не успел сказать ни одной фразы с ты,
хотя не переставал придумывать такие, в которых местоимение это повторялось бы несколько раз.
«
Хочешь?», «давай ты» звучало в моих ушах и производило какое-то опьянение:
я ничего и никого не видал, кроме Сонечки.
Прощаясь с Ивиными,
я очень свободно, даже несколько холодно поговорил с Сережей и пожал ему руку. Если он понял, что с нынешнего дня потерял мою любовь и свою власть надо
мною, он, верно, пожалел об этом,
хотя и старался казаться совершенно равнодушным.
«Как мог
я так страстно и так долго любить Сережу? — рассуждал
я, лежа в постели. — Нет! он никогда не понимал, не умел ценить и не стоил моей любви… а Сонечка? что это за прелесть! „
Хочешь?“, „тебе начинать“.
Устремив неподвижные взоры в подкладку стеганого одеяла,
я видел ее так же ясно, как час тому назад;
я мысленно разговаривал с нею, и разговор этот,
хотя не имел ровно никакого смысла, доставлял
мне неописанное наслаждение, потому что ты, тебе, с тобой, твои встречались в нем беспрестанно.
— Ты не
хочешь спать, ты притворялся! — закричал
я, заметив по его блестящим глазам, что он нисколько не думал о сне, и откинул одеяло.
— Вот дурак! — сказал он, улыбаясь, и потом, помолчав немного: —
Я так совсем не так, как ты:
я думаю, что, если бы можно было,
я сначала
хотел бы сидеть с ней рядом и разговаривать…
В это время
я нечаянно уронил свой мокрый платок и
хотел поднять его; но только что
я нагнулся,
меня поразил страшный пронзительный крик, исполненный такого ужаса, что, проживи
я сто лет,
я никогда его не забуду, и, когда вспомню, всегда пробежит холодная дрожь по моему телу.
Долго еще говорила она в том же роде, и говорила с такою простотою и уверенностью, как будто рассказывала вещи самые обыкновенные, которые сама видала и насчет которых никому в голову не могло прийти ни малейшего сомнения.
Я слушал ее, притаив дыхание, и,
хотя не понимал хорошенько того, что она говорила, верил ей совершенно.
— А это на что похоже, что вчера только восемь фунтов пшена отпустила, опять спрашивают: ты как
хочешь, Фока Демидыч, а
я пшена не отпущу. Этот Ванька рад, что теперь суматоха в доме: он думает, авось не заметят. Нет,
я потачки за барское добро не дам. Ну виданное ли это дело — восемь фунтов?