Неточные совпадения
— В этом признаю. Только
я думала, как
мне сказали, что они сонные, что от них ничего не будет. Не думала и не
хотела. Перед Богом говорю — не
хотела, — сказала она.
— Стало быть, признаю, только
я думала, сонные порошки.
Я дала только, чтобы он заснул, — не
хотела и не думала.
—
Я не знаю. Почем
я знаю, — отвечала Маслова, испуганно оглянувшись вокруг себя и на мгновение остановившись взглядом на Нехлюдове: — кого
хотел, того приглашал.
— Приехала домой, — продолжала Маслова, уже смелее глядя на одного председателя, — отдала хозяйке деньги и легла спать. Только заснула — наша девушка Берта будит
меня. «Ступай, твой купец опять приехал».
Я не
хотела выходить, но мадам велела. Тут он, — она опять с явным ужасом выговорила это слово: он, — он всё поил наших девушек, потом
хотел послать еще за вином, а деньги у него все вышли. Хозяйка ему не поверила. Тогда он
меня послал к себе в номер. И сказал, где деньги и сколько взять.
Я и поехала.
— Что говорила? Ничего
я не говорила. Что было, то
я всё рассказала, и больше ничего не знаю. Что
хотите со
мной делайте. Не виновата
я, и всё.
Нехлюдов с тетушками и прислугой, не переставая поглядывать на Катюшу, которая стояла у двери и приносила кадила, отстоял эту заутреню, похристосовался с священником и тетушками и
хотел уже итти спать, как услыхал в коридоре сборы Матрены Павловны, старой горничной Марьи Ивановны, вместе с Катюшей в церковь, чтобы святить куличи и пасхи. «Поеду и
я», подумал он.
— Не виновата
я, не виновата, — вдруг на всю залу вскрикнула она. — Грех это. Не виновата
я. Не
хотела, не думала. Верно говорю. Верно. — И, опустившись на лавку, она громко зарыдала.
—
Хотя я и устал… но если недолго, то скажите
мне ваше дело, — пойдемте сюда.
Они (люди), как
хотят, пусть судят обо
мне, их
я могу обмануть, но себя-то
я не обману».
— Видно, и вправду, касатка, — говорила она, — правду-то боров сжевал. Делают, что
хотят. Матвеевна говорит: ослобонят, а
я говорю: нет, говорю, касатка, чует мое сердце, заедят они ее, сердешную, так и вышло, — говорила она, с удовольствием слушая звук своего голоса.
— Очень благодарю вас, Аграфена Петровна, за все заботы обо
мне, но
мне теперь не нужна такая большая квартира и вся прислуга. Если же вы
хотите помочь
мне, то будьте так добры распорядиться вещами, убрать их покамест, как это делалось при мама. А Наташа приедет, она распорядится. (Наташа была сестра Нехлюдова.)
—
Я виноват. А потому и
хочу исправить.
Меня не пустили к ней, но
я решил всё сделать, чтобы увидать ее, покаяться перед ней и загладить свою вину
хотя женитьбой.
— Нет, не кончено. Не могу
я так оставить этого.
Я хоть теперь
хочу искупить свой грех.
—
Я вспоминаю затем, чтобы загладить, искупить свой грех, Катюша, — начал он и
хотел было сказать о том, что он женится на ней, но он встретил ее взгляд и прочел в нем что-то такое страшное и грубое, отталкивающее, что не мог договорить.
— Прочтете, — увидите. Заключенная, политическая.
Я при них состою. Так вот она просила
меня. И
хотя и не разрешено, но по человечеству… — ненатурально говорил надзиратель.
—
Я учительница, но
хотела бы на курсы, и
меня не пускают. Не то что не пускают, они пускают, но надо средства. Дайте
мне, и
я кончу курс и заплачу вам.
Я думаю, богатые люди бьют медведей, мужиков поят — всё это дурно. Отчего бы им не сделать добро?
Мне нужно бы только 80 рублей. А не
хотите,
мне всё равно, — сердито сказала она.
— Да
я и не отказываюсь, но
хочу приберечь всю свою щедрость до аллегри. Там
я выкажу себя уже во всей силе.
— Ну-с, je suis à vоus. [
я к твоим услугам.]
Хочешь курить? Только постой, как бы нам тут не напортить, — сказал он и принес пепельницу. — Ну-с?
— Видеться можно, — сказал он, — только, пожалуйста, насчет денег, как
я просил вас… А что насчет перевода ее в больницу, как писал его превосходительство, так это можно, и врач согласен. Только она сама не
хочет, говорит: «очень
мне нужно за паршивцами горшки выносить…» Ведь это, князь, такой народ, — прибавил он.
— Катюша, как
я сказал, так и говорю, — произнес он особенно серьезно. —
Я прошу тебя выйти за
меня замуж. Если же ты не
хочешь, и пока не
хочешь,
я, так же как и прежде, буду там, где ты будешь, и поеду туда, куда тебя повезут.
— Ну, а насчет больницы, — вдруг сказала она, взглянув на него своим косым взглядом, — если вы
хотите,
я пойду и вина тоже не буду пить…
— Нет, не раздумал, да
я не
хочу, — сказала Маслова. — Так и сказала.
—
Я затем и призвал вас, что
хочу, если вы желаете этого, отдать вам всю землю, — проговорил Нехлюдов.
— Когда
хотите, —
я не голоден.
Я пойду пройдусь по деревне.
Я ведь ее после к какому месту хорошему приставила; не
хотела покориться, обругала барина.
—
Я спросить
хотел про ребенка. Ведь она у вас родила? Где ребенок?
— А
я вам доложу, князь, — сказал приказчик, когда они вернулись домой, — что вы с ними не столкуетесь; народ упрямый. А как только он на сходке — он уперся, и не сдвинешь его. Потому, всего боится. Ведь эти самые мужики,
хотя бы тот седой или черноватый, что не соглашался, — мужики умные. Когда придет в контору, посадишь его чай пить, — улыбаясь, говорил приказчик, — разговоришься — ума палата, министр, — всё обсудит как должно. А на сходке совсем другой человек, заладит одно…
—
Я так же думаю, как и вы, — сказал Нехлюдов, — и считаю грехом владеть землею. И вот
хочу отдать ее.
—
Я затем и приехал:
я не
хочу больше владеть землею; да вот надо обдумать, как с нею разделаться.
— Ну что ж это? Ты куда теперь?
Хочешь,
я довезу.
«Неужели
я был такой? — думал Нехлюдов, продолжая свой путь к адвокату. — Да, хоть не совсем такой, но
хотел быть таким и думал, что так и проживу жизнь».
— Земли у нас, барин, десятина на душу. Держим мы на три души, — охотно разговорился извозчик. — У
меня дома отец, брат, другой в солдатах. Они управляются. Да управляться-то нечего. И то брат
хотел в Москву уйти.
— Дюфар-француз, может слыхали. Он в большом театре на ахтерок парики делает. Дело хорошее, ну и нажился. У нашей барышни купил всё имение. Теперь он нами владеет. Как
хочет, так и ездит на нас. Спасибо, сам человек хороший. Только жена у него из русских, — такая-то собака, что не приведи Бог. Грабит народ. Беда. Ну, вот и тюрьма. Вам куда, к подъезду? Не пущают,
я чай.
—
Я близко стою к одной из них, к Масловой, — сказал Нехлюдов, — и вот желал бы видеть ее:
я еду в Петербург для подачи кассационной жалобы по ее делу. И
хотел передать вот это. Это только фотографическая карточка, — сказал Нехлюдов, вынимая из кармана конверт.
Хочет ли она испытать
меня или действительно не может простить?
— Помню, помню, бедная Элен говорила
мне что-то тогда, когда ты у тех старушек жил: они тебя, кажется, женить
хотели на своей воспитаннице (графиня Катерина Ивановна всегда презирала теток Нехлюдова по отцу)… Так это она? Elle est encore jolie? [Она еще красива?]
— Но как же
мне говорили, что ты
хочешь жениться на ней?
— А ты что ж
хочешь, чтобы
я работала и ничего не ела?
— Нет,
я не
хочу, чтоб вы не кушали, — невольно улыбаясь, отвечал Нехлюдов, — а
хочу только, чтобы мы все работали и все кушали.
—
Я знаю: графиня Катерина Ивановна думает, что
я имею влияние на мужа в делах. Она заблуждается.
Я ничего не могу и не
хочу вступаться. Но, разумеется, для графини и вас
я готова отступить от своего правила. В чем же дело? — говорила она, маленькой рукой в черной перчатке тщетно отыскивая карман.
—
Я знаю, что ты никогда не понимаешь того, что
я говорю, — заговорила графиня, обращаясь к Нехлюдову. — Все понимают, только не муж.
Я говорю, что
мне жалко мать, и
я не
хочу, чтобы он убил и был очень доволен.
— Не говорите
мне, — сказала она. — Как только муж сказал
мне, что ее можно выпустить,
меня именно поразила эта мысль. За что же держали ее, если она не виновата? — высказала она то, что
хотел сказать Нехлюдов. — Это возмутительно, возмутительно!
— Но
я понимаю еще и то, что, увидев все страдания, весь ужас того, что делается в тюрьмах, — говорила Mariette, желая только одного — привлечь его к себе, своим женским чутьем угадывая всё то, что было ему важно и дорого, — вы
хотите помочь страдающим и страдающим так ужасно, так ужасно от людей, от равнодушия, жестокости…
— Да,
я самая, — сказала Лидия и, во весь рот открывая ряд прекрасных зубов, улыбнулась доброю, детскою улыбкой. — Это тетя очень
хотела вас видеть. Тетя! — обратилась она в дверь приятным нежным голосом.
— Да я-то не знала. Думаю —
я выдала. Хожу, хожу от стены до стены, не могу не думать. Думаю: выдала. Лягу, закроюсь и слышу — шепчет кто-то
мне на ухо: выдала, выдала Митина, Митина выдала. Знаю, что это галлюцинация, и не могу не слушать.
Хочу заснуть — не могу,
хочу не думать — тоже не могу. Вот это было ужасно! — говорила Лидия, всё более и более волнуясь, наматывая на палец прядь волос и опять разматывая ее и всё оглядываясь.
— Ну, чудесно, что ты заехал. Не
хочешь позавтракать? А то садись. Бифштекс чудесный.
Я всегда с существенного начинаю и кончаю. Ха, ха, ха. Ну, вина выпей, — кричал он, указывая на графин с красным вином. — А
я об тебе думал. Прошение
я подам. В руки отдам — это верно; только пришло
мне в голову, не лучше ли тебе прежде съездить к Топорову.
— Загипнотизировываешься? — повторил Богатырев и громко захохотал. — Не
хочешь, ну как
хочешь. — Он вытер салфеткой усы. — Так поедешь? А? Если он не сделает, то давай
мне,
я завтра же отдам, — прокричал он и, встав из-за стола, перекрестился широким крестом, очевидно так же бессознательно, как он отер рот, и стал застегивать саблю. — А теперь прощай,
мне надо ехать.
— Если вы
меня не
хотите видеть, то увидите удивительную актрису, — отвечая на смысл его слов, сказала Mariette. — Не правда ли, как она хороша была в последней сцене? — обратилась она к мужу.
—
Я не ее исправить, а себя исправить
хочу, — ответил он.