Неточные совпадения
Так жила она до 16-ти лет. Когда
же ей минуло 16 лет, к ее барышням приехал
их племянник — студент, богатый князь, и Катюша, не смея ни
ему ни даже себе признаться в этом, влюбилась в
него. Потом через два года этот самый племянник заехал по дороге на войну к тетушкам, пробыл у
них четыре дня и накануне своего отъезда соблазнил Катюшу и, сунув ей в последний день сторублевую бумажку, уехал. Через пять месяцев после
его отъезда она узнала наверное, что она беременна.
Но повитуха, принимавшая на деревне у больной женщины, заразила Катюшу родильной горячкой, и ребенка, мальчика, отправили в воспитательный дом, где ребенок, как рассказывала возившая
его старуха, тотчас
же по приезде умер.
В конце
же недели поездка в государственное учреждение — участок, где находящиеся на государственной службе чиновники, доктора — мужчины, иногда серьезно и строго, а иногда с игривой веселостью, уничтожая данный от природы для ограждения от преступления не только людям, но и животным стыд, осматривали этих женщин и выдавали
им патент на продолжение тех
же преступлений, которые
они совершали с своими сообщниками в продолжение недели.
Увидав этот почерк и штемпель, Нехлюдов покраснел и тотчас
же почувствовал тот подъем энергии, который
он всегда испытывал при приближении опасности.
Он неделю тому назад написал ей решительное письмо, в котором признавал себя виновным, готовым на всякого рода искупление своей вины, но считал всё-таки, для ее
же блага,
их отношения навсегда поконченными.
Замедлил
же он высылкой потому, что никак не мог собрать с крестьян, которые в своей недобросовестности дошли до такой степени, что для понуждения
их необходимо было обратиться к власти.
Второе
же — отречься от тех ясных и неопровержимых доводов о незаконности владения землею, которые
он тогда почерпнул из «Социальной статики» Спенсера и блестящее подтверждение которым
он нашел потом, уже много после, в сочинениях Генри Джорджа, —
он никак не мог.
Тотчас
же найдя в ящике огромного стола, под отделом срочные,повестку, в которой значилось, что в суде надо было быть в одиннадцать, Нехлюдов сел писать княжне записку о том, что
он благодарит за приглашение и постарается приехать к обеду. Но, написав одну записку,
он разорвал ее: было слишком интимно; написал другую — было холодно, почти оскорбительно.
Он опять разорвал и пожал в стене пуговку. В двери вошел в сером коленкоровом фартуке пожилой, мрачного вида, бритый с бакенбардами лакей.
В пользу женитьбы вообще было, во-первых, то, что женитьба, кроме приятностей домашнего очага, устраняя неправильность половой жизни, давала возможность нравственной жизни; во-вторых, и главное, то, что Нехлюдов надеялся, что семья, дети дадут смысл
его теперь бессодержательной жизни. Это было за женитьбу вообще. Против
же женитьбы вообще было, во-первых, общий всем немолодым холостякам страх за лишение свободы и, во-вторых, бессознательный страх перед таинственным существом женщины.
В пользу
же в частности женитьбы именно на Мисси (Корчагину звали Мария и, как во всех семьях известного круга, ей дали прозвище) — было, во-первых, то, что она была породиста и во всем, от одежды до манеры говорить, ходить, смеяться, выделялась от простых людей не чем-нибудь исключительным, а «порядочностью», —
он не знал другого выражения этого свойства и ценил это свойство очень высоко; во-вторых, еще то, что она выше всех других людей ценила
его, стало быть, по
его понятиям, понимала
его.
Против
же женитьбы на Мисси в частности было, во-первых, то, что очень вероятно можно бы было найти девушку имеющую еще гораздо больше достоинств, чем Мисси, и потому более достойную
его, и, во-вторых, то, что ей было 27 лет, и потому, наверное, у нее были уже прежние любови, — и эта мысль была мучительной для Нехлюдова.
Так что доводов было столько
же за, сколько и против; по крайней мере, по силе своей доводы эти были равны, и Нехлюдов, смеясь сам над собою, называл себя Буридановым ослом. И всё-таки оставался
им, не зная, к какой из двух вязанок обратиться.
«Теперь надо добросовестно, как я всегда делаю и считаю должным, исполнить общественную обязанность. Притом
же это часто бывает и интересно», сказал
он себе и вошел мимо швейцара в сени суда.
— Здесь, сударь, здесь. Тоже наш брат, присяжный? — весело подмигивая, спросил добродушный купец. — Ну что
же, вместе потрудимся, — продолжал
он на утвердительный ответ Нехлюдова, — 2-й гильдии Баклашов, — сказал
он, подавая мягкую широкую несжимающуюся руку, — потрудиться надо. С кем имею удовольствие?
То
же, что
он выговаривал хорошо по-английски, по-французски и по-немецки, что на
нем было белье, одежда, галстук и запонки от самых первых поставщиков этих товаров, никак не могло служить —
он сам понимал — причиной признания своего превосходства.
Он был женат, но вел очень распущенную жизнь, так
же как и
его жена.
Секретарь
же нарочно, зная, что
он не читал дела об отравлении, посоветовал председателю пустить
его первым.
Бреве
же был консервативен и даже, как все служащие в России немцы, особенно предан православию, и секретарь не любил
его и завидовал
его месту.
Он откладывал дело о скопцах за отсутствием совсем неважного и ненужного для дела свидетеля только потому, что дело это, слушаясь в суде, где состав присяжных был интеллигентный, могло кончиться оправданием. По уговору
же с председателем дело это должно было перенестись на сессию уездного города, где будут больше крестьяне, и потому больше шансов обвинения.
— Что
же, господа, собрались все? — сказал
он, надевая pince-nez и глядя через
него.
Теперь
он загадал, что если число шагов до кресла от двери кабинета будет делиться на три без остатка, то новый режим вылечит
его от катара, если
же не будет делиться, то нет.
Он также поспешно, с портфелем под мышкой, и так
же махая рукой, прошел к своему месту у окна и тотчас
же погрузился в чтение и пересматривание бумаг, пользуясь каждой минутой для того, чтобы приготовиться к делу.
Тотчас
же дверь за решеткой отворилась, и вошли в шапках два жандарма с оголенными саблями, а за
ними сначала один подсудимый, рыжий мужчина с веснушками, и две женщины.
Священник этот священствовал 46 лет и собирался через три года отпраздновать свой юбилей так
же, как
его недавно отпраздновал соборный протоиерей.
В окружном
же суде
он служил со времени открытия судов и очень гордился тем, что
он привел к присяге несколько десятков тысяч человек, и что в своих преклонных годах
он продолжал трудиться на благо церкви, отечества и семьи, которой
он оставит, кроме дома, капитал не менее тридцати тысяч в процентных бумагах.
То
же, что труд
его в суде, состоящий в том, чтобы приводить людей к присяге над Евангелием, в котором прямо запрещена присяга, был труд нехороший, никогда не приходило
ему в голову, и
он не только не тяготился этим, но любил это привычное занятие, часто при этом знакомясь с хорошими господами.
Одни слишком громко повторяли слова, как будто с задором и выражением, говорящим: «а я всё-таки буду и буду говорить», другие
же только шептали, отставали от священника и потом, как бы испугавшись, не во-время догоняли
его; одни крепко-крепко, как бы боясь, что выпустят что-то, вызывающими жестами держали свои щепотки, а другие распускали
их и опять собирали.
Права
их, по
его словам, состояли в том, что
они могут спрашивать подсудимых через председателя, могут иметь карандаш и бумагу и могут осматривать вещественные доказательства. Обязанность состояла в том, чтобы
они судили не ложно, а справедливо. Ответственность
же их состояла в том, что в случае несоблюдения тайны совещаний и установления сношений с посторонними
они подвергались наказанию.
Картинкин сел так
же быстро, как
он встал, и, запахнувшись халатом, стал опять беззвучно шевелить щеками.
Нехлюдов между тем, надев pince-nez, глядел на подсудимых по мере того, как
их допрашивали. — «Да не может быть, — думал
он, не спуская глаз с лица подсудимой, — но как
же Любовь?», думал
он, услыхав ее ответ.
— Когда
же Евфимии Бочковой был предъявлен ее счет в банке на 1800 рублей серебром, — продолжал читать секретарь, — и спрошено: откуда у нее взялись такие деньги, она показала, что
они нажиты ею в продолжение двенадцати лет вместе с Симоном Картинкиным, за которого она собиралась выйти замуж.
О деньгах
же, вложенных Бочковою в банк,
он показал согласно с ней, что
они приобретены вместе с
ним двенадцатилетней службой в гостинице от господ, награждавших
его за услуги».
«Неужели узнала?» с ужасом подумал Нехлюдов, чувствуя, как кровь приливала
ему к лицу; но Маслова, не выделяя
его от других, тотчас
же отвернулась и опять с испуганным выражением уставилась на товарища прокурора.
И товарищ прокурора тотчас
же снял локоть с конторки и стал записывать что-то. В действительности
он ничего не записывал, а только обводил пером буквы своей записки, но
он видал, как прокуроры и адвокаты это делают: после ловкого вопроса вписывают в свою речь ремарку, которая должна сокрушить противника.
— Вы поехали. Ну, и что
же? — сказал
он.
— Ну, а как
же вы дали
ему в вине порошок? — спросил председатель.
— Когда
же он вам подарил
его?
Нехлюдову
же надо было писать сочинение, и
он решил прожить лето у тетушек.
У
них в
их глуши было тихо, не было развлечений; тетушки
же нежно любили своего племянника и наследника, и
он любил
их, любил
их старомодность и простоту жизни.
Он в первый раз понял тогда всю жестокость и несправедливость частного землевладения и, будучи одним из тех людей, для которых жертва во имя нравственных требований составляет высшее духовное наслаждение,
он решил не пользоваться правом собственности на землю и тогда
же отдал доставшуюся
ему по наследству от отца землю крестьянам.
Он на эту
же тему и писал свое сочинение.
В то время Нехлюдов, воспитанный под крылом матери, в 19 лет был вполне невинный юноша.
Он мечтал о женщине только как о жене. Все
же женщины, которые не могли, по
его понятию, быть
его женой, были для
него не женщины, а люди. Но случилось, что в это лето, в Вознесенье, к тетушкам приехала
их соседка с детьми: двумя барышнями, гимназистом и с гостившим у
них молодым художником из мужиков.
Но тут, за кустами, была незнакомая
ему канавка, заросшая крапивой;
он спотыкнулся в нее и, острекав руки крапивой и омочив
их уже павшей под вечер росой, упал, но тотчас
же, смеясь над собой, справился и выбежал на чистое место.
Тотчас
же глаза начинали говорить что-то совсем другое, гораздо более важное, чем то, что говорили уста, губы морщились, и становилось чего-то жутко, и
они поспешно расходились.
Он был уверен, что
его чувство к Катюше есть только одно из проявлений наполнявшего тогда всё
его существо чувства радости жизни, разделяемое этой милой, веселой девочкой. Когда
же он уезжал, и Катюша, стоя на крыльце с тетушками, провожала
его своими черными, полными слез и немного косившими глазами,
он почувствовал однако, что покидает что-то прекрасное, дорогое, которое никогда уже не повторится. И
ему стало очень грустно.
Тогда не нужно было денег, и можно было не взять и третьей части того, что давала мать, можно было отказаться от имения отца и отдать
его крестьянам, — теперь
же недоставало тех 1500 рублей в месяц, которые давала мать, и с ней бывали уже неприятные разговоры из-за денег.
Перестал
же он верить себе, а стал верить другим потому, что жить, веря себе, было слишком трудно: веря себе, всякий вопрос надо решать всегда не в пользу своего животного я, ищущего легких радостей, а почти всегда против
него; веря
же другим, решать нечего было, всё уже было решено и решено было всегда против духовного и в пользу животного я.
Так, когда Нехлюдов думал, читал, говорил о Боге, о правде, о богатстве, о бедности, — все окружающие
его считали это неуместным и отчасти смешным, и мать и тетка
его с добродушной иронией называли
его notre cher philosophe; [наш дорогой философ;] когда
же он читал романы, рассказывал скабрезные анекдоты, ездил во французский театр на смешные водевили и весело пересказывал
их, — все хвалили и поощряли
его.
Когда
он считал нужным умерять свои потребности и носил старую шинель и не пил вина, все считали это странностью и какой-то хвастливой оригинальностью, когда
же он тратил большие деньги на охоту или на устройство необыкновенного роскошного кабинета, то все хвалили
его вкус и дарили
ему дорогие вещи.