— Да,
вот тебе и правый суд, ils n’en font point d’autres, [иного они не творят,] — сказал он для чего-то по-французски. — Я знаю, ты не согласен со мною, но что же делать, c’est mon opinion bien arrêtée, [это мое твердое убеждение,] — прибавил он, высказывая мнение, которое он в разных видах в продолжение года читал в ретроградной, консервативной газете. — Я знаю, ты либерал.
Неточные совпадения
—
Вот тебе раз! — проговорила она
и, быстрым движением вырвав свою руку, побежала прочь от него.
— Что ж, это можно, — сказал смотритель. — Ну,
ты чего, — обратился он к девочке пяти или шести лет, пришедшей в комнату,
и, поворотив голову так, чтобы не спускать глаз с Нехлюдова, направлявшейся к отцу. —
Вот и упадешь, — сказал смотритель, улыбаясь на то, как девочка, не глядя перед собой, зацепилась зa коврик
и подбежала к отцу.
— Это дело прокурора, — с досадой перебил Масленников Нехлюдова. —
Вот ты говоришь: суд скорый
и правый. Обязанность товарища прокурора — посещать острог
и узнавать, законно ли содержатся заключенные. Они ничего не делают: играют в винт.
— А
ты лесу дай, — сзади вступился маленький, невзрачный мужичок. — Я хотел летось загородить, так
ты меня на три месяца затурил вшей кормить в зàмок.
Вот и загородил.
— Захотелось нашу мужицкую еду посмотреть? Дотошный
ты, барин, посмотрю я на
тебя. Всё ему знать надо. Сказывала — хлеб с квасом, а еще щи, снытки бабы вчера принесли;
вот и щи, апосля того — картошки.
—
Вот хорошо-то, что поймал
тебя! А то никого в городе нет. Ну, брат, а
ты постарел, — говорил он, выходя из пролетки
и расправляя плечи. — Я только по походке
и узнал
тебя. Ну, что ж, обедаем вместе? Где у вас тут кормят порядочно?
—
Вот, сердиться!
Ты где стоишь? — спросил он,
и вдруг лицо его сделалось серьезно, глаза остановились, брови поднялись. Он, очевидно, хотел вспомнить,
и Нехлюдов увидал в нем совершенно такое же тупое выражение, как у того человека с поднятыми бровями
и оттопыренными губами, которое поразило его в окне трактира.
— Кизеветер?
Вот приходи нынче.
Ты и узнаешь, кто он такой. Он так говорит, что самые закоренелые преступники бросаются на колени
и плачут
и раскаиваются.
—
Вот не ожидал
тебя здесь встретить, — сказал он, подходя к Нехлюдову, улыбаясь губами, между тем как глаза его оставались грустными. — Я
и не знал, что
ты в Петербурге.
— Уж позволь мне знать лучше
тебя, — продолжала тетка. — Видите ли, — продолжала она, обращаясь к Нехлюдову, — всё вышло оттого, что одна личность просила меня приберечь на время его бумаги, а я, не имея квартиры, отнесла ей. А у ней в ту же ночь сделали обыск
и взяли
и бумаги
и ее
и вот держали до сих пор, требовали, чтоб она сказала, от кого получила.
—
Ты говоришь о моем намерении жениться на Катюше? Так видишь ли, я решил это сделать, но она определенно
и твердо отказала мне, — сказал он,
и голос его дрогнул, как дрожал всегда, когда он говорил об этом. — Она не хочет моей жертвы
и сама жертвует, для нее, в ее положении, очень многим,
и я не могу принять этой жертвы, если это минутное.
И вот я еду за ней
и буду там, где она будет,
и буду, сколько могу, помогать, облегчать ее участь.
—
Ты говоришь — звери. А
вот сейчас Нехлюдов рассказывал о таком поступке, — раздражительно сказал Крыльцов,
и он рассказал про то, как Макар рискует жизнью, спасая земляка. — Это-то уже не зверство, а подвиг.
— Оттого
и разные веры, что людям верят, а себе не верят.
И я людям верил
и блудил, как в тайге; так заплутался, что не чаял выбраться.
И староверы,
и нововеры,
и субботники,
и хлысты,
и поповцы,
и беспоповцы,
и австрияки,
и молокане,
и скопцы. Всякая вера себя одна восхваляет.
Вот все
и расползлись, как кутята [Кутята — щенки.] слепые. Вер много, а дух один.
И в
тебе,
и во мне,
и в нем. Значит, верь всяк своему духу,
и вот будут все соединены. Будь всяк сам себе,
и все будут заедино.
Мне удалось посодействовать разрешению дела там,
и вот посылаю
тебе копию с помилования по адресу, который дала мне графиня Екатерина Ивановна.
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да
вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого я пьян бывал!
И вот ввели в семью чужую… // Да
ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй
и спаси! // Чего
ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — //
И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я не держу
тебя; но где
ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «
Вот это чудно. // Помилуй!
и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай, прав ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Но
вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как я был доволен, // Когда церквей
и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о
тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. // Да
вот… какой же я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —