Неточные совпадения
Мне не приходило еще в голову то, что теперь
так ясно: что гораздо бы проще было устраивать
и учреждать жизнь по закону Христа, а молиться
уж о том, чтобы были суды, казни, войны, если они
так нужны для нашего блага.
И после этой ссылки на уголовный закон говорит: а вы делайте не
так, не противьтесь злому,
и потом
уже говорит: не судите.
Замечательна история текста стихов 17
и 18 по вариантам. В большинстве списков стоит только слово «закон» без прибавления «пророки». При
таком чтении
уже не может быть перетолкования о том, что это значит закон писанный. В других же списках, в Тишендорфовском
и в каноническом, стоит прибавка — «пророки», но не с союзом «
и», а с союзом «или», закон или пророки, что точно
так же исключает смысл вечного закона.
Мне представлялось, что Христос должен был запрещать всякий гнев, всякое недоброжелательство
и для того, чтобы его не было, предписывает каждому: прежде чем идти приносить жертву, т. е. прежде, чем становиться в общение с богом, вспомнить, нет ли человека, который сердится на тебя.
И если есть
такой, напрасно или не напрасно, то пойти
и помириться, а потом
уж приносить жертву или молиться.
Так мне казалось, но по толкованиям выходило, что это место надо понимать условно.
И потому, если хочешь угодить богу, то прежде, чем молиться утром
и вечером у обедни
и всенощной, вспомни, — кто на тебя сердится;
и поди устрой
так, чтобы не был он сердит на тебя, а после
уж молись, если хочешь.
Значение этих слов представилось мне
такое: человек не должен допускать даже мысли о том, что он может соединяться с другой женщиной, кроме как с тою, с которой он раз
уже соединился,
и никогда не может, как это было по закону Моисея, переменить эту женщину на другую.
Посему оставит человек отца
и мать,
и прилепится к жене своей,
и будет два — одна плоть,
так что они
уже не двое, а одна плоть.
И повторилось то же, что
так часто в
таких случаях повторялось со мной. Текст подтвердил мое соображение,
так что
уже не могло быть сомнения.
Но рассказывают, что будто после этого, вместо того чтобы всем жить по словам учителя, вышло то, что после этого
уж никто не стал удерживаться от свалки,
и пошли все бузовать друг друга,
и стали все говорить, что теперь-то мы верно знаем, что
так надо
и что иначе нельзя.
Разве не бессмысленно трудиться над тем, что, сколько бы ты ни старался, никогда не будет закончено? Всегда смерть придет раньше, чем будет окончена башня твоего мирского счастья.
И если ты вперед знаешь, что, сколько ни борись со смертью, не ты, а она поборет тебя,
так не лучше ли
уж и не бороться с нею
и не класть свою душу в то, что погибает наверно, а поискать
такого дела, которое не разрушилось бы неизбежною смертью.
Всякое осмысливание личной жизни, если она не основывается на отречении от себя для служения людям, человечеству — сыну человеческому, есть призрак, разлетающийся при первом прикосновении разума. В том, что моя личная жизнь погибает, а жизнь всего мира по воле отца не погибает
и что одно только слияние с ней дает мне возможность спасения, в этом я
уж не могу усомнится. Но это
так мало в сравнении с теми возвышенными религиозными верованиями в будущую жизнь! Хоть мало, но верно.
Один уверяет меня,
и ему
так кажется, что вот они — огоньки, вот
и деревня; но это только
так кажется
и ему
и мне, потому что нам этого хочется, а
уж мы ходили на эти огоньки,
и их не оказалось.
Оно выразилось особенно резко потому, что учение Христа есть самое высшее учение; а самое высшее оно потому, что метафизика
и этика учения Христа до
такой степени неразрывно связаны
и определяются одна другою, что отделить одну от другой нельзя, не лишив всё учение его смысла,
и еще потому, что Христово учение есть
уже само по себе протестантизм, т. е. отрицание не только обрядных постановлений иудаизма, но
и всякого внешнего богопочитания.
В наше время жизнь мира идет своим ходом, совершенно независимо от учения церкви. Учение это осталось
так далеко назади, что люди мира не слышат
уже голосов учителей церкви. Да
и слушать нечего, потому что церковь только дает объяснения того устройства жизни, из которого
уже вырос мир
и которого или
уже вовсе нет, или которое неудержимо разрушается.
Вспоминая свою прежнюю жизнь, я вижу теперь, что я никогда не позволял разгораться своему враждебному чувству на тех людей, которых считал выше себя,
и никогда не оскорблял их; но зато малейший неприятный для меня поступок человека, которого я считал ниже себя, вызывал мой гнев на него
и оскорбление,
и чем выше я считал себя перед
таким человеком, тем легче я оскорблял его; иногда даже одна воображаемая мною низкость положения человека
уже вызывала с моей стороны оскорбление ему.
Церковь, составлявшаяся из тех, которые думали соединить людей воедино тем, что они с заклинаниями утверждали про себя, что они в истине, давно
уже умерла. Но церковь, составленная из людей не обещаниями, не помазанием, а делами истины
и блага, соединенными воедино — эта церковь всегда жила
и будет жить. Церковь эта как прежде,
так и теперь составляется не из людей, взывающих: господи, господи!
и творящих беззаконие (Матф. VII, 21, 22), но из людей, слушающих слова сии
и исполняющих их.
Неточные совпадения
Он знак подаст —
и все хлопочут; // Он пьет — все пьют
и все кричат; // Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; //
Так, он хозяин, это ясно: //
И Тане
уж не
так ужасно, //
И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали: он к дверям идет.
Стремит Онегин? Вы заране //
Уж угадали; точно
так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С
такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает //
И тихо слезы льет рекой, // Опершись на руку щекой.
В красавиц он
уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть помня их любовь
и злость. //
Так точно равнодушный гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает //
И сам не знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь
и радость, // Не только грусть… душа моя, //
Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь
такая гадость…» //
И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
«Куда?
Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй!
и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что
такое: // Во-первых (слушай, прав ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»