Неточные совпадения
— Батюшка!
Боярин! — вопили те, которые были ближе к
князю, — не выдавай нас, сирот! Оборони горемычных!
— Скрутите и этого! — сказал
боярин, и, глядя на зверское, но бесстрашное лицо его, он не мог удержаться от удивления. «Нечего сказать, молодец! — подумал
князь. — Жаль, что разбойник!»
Князь простил бы опричнику его дерзкие речи. Бесстрашие этого человека в виду смерти ему нравилось. Но Матвей Хомяк клеветал на царя, и этого не мог снести Никита Романович. Он дал знак ратникам. Привыкшие слушаться
боярина и сами раздраженные дерзостью разбойников, они накинули им петли на шеи и готовились исполнить над ними казнь, незадолго перед тем угрожавшую бедному мужику.
Судя по его одежде, можно было принять его за посадского или за какого-нибудь зажиточного крестьянина, но он говорил с такою уверенностью и, казалось, так искренно хотел предостеречь
боярина, что
князь стал пристальнее вглядываться в черты его.
«Прости,
князь, говорил ему украдкою этот голос, я буду за тебя молиться!..» Между тем незнакомцы продолжали петь, но слова их не соответствовали размышлениям
боярина.
— Вишь,
боярин, — сказал незнакомец, равняясь с
князем, — ведь говорил я тебе, что вчетвером веселее ехать, чем сам-друг! Теперь дай себя только до мельницы проводить, а там простимся. В мельнице найдешь ночлег и корм лошадям. Дотудова будет версты две, не боле, а там скоро и Москва!
—
Князь,
боярин! Что с тобой? Опомнись! Это я, Давыдыч, мельник!.. Опомнись,
князь!
— У моего
боярина,
князя Серебряного, есть грамота к Морозову от воеводы
князя Пронского, из большого полку.
Увидя мужчину, Елена хотела скрыться; но, бросив еще взгляд на всадника, она вдруг стала как вкопанная.
Князь также остановил коня. Он не верил глазам своим. Тысяча мыслей в одно мгновение втеснялись в его голову, одна другой противореча. Он видел пред собой Елену, дочь Плещеева-Очина, ту самую, которую он любил и которая клялась ему в любви пять лет тому назад. Но каким случаем она попала в сад к
боярину Морозову?
Когда Серебряный отправился в Литву, Морозов воеводствовал где-то далеко; они не видались более десяти лет, но Дружина Андреевич мало переменился, был бодр по-прежнему, и
князь с первого взгляда везде бы узнал его, ибо старый
боярин принадлежал к числу тех людей, которых личность глубоко врезывается в памяти.
—
Боярин, — сказал он, — вот грамота к тебе от
князя Пронского.
—
Князь, — сказал Морозов, — это моя хозяйка, Елена Дмитриевна! Люби и жалуй ее. Ведь ты, Никита Романыч, нам, почитай, родной. Твой отец и я, мы были словно братья, так и жена моя тебе не чужая. Кланяйся, Елена, проси
боярина! Кушай,
князь, не брезгай нашей хлебом-солью! Чем богаты, тем и рады! Вот романея, вот венгерское, вот мед малиновый, сама хозяйка на ягодах сытила!
Пословица говорится: пешего до ворот, конного до коня провожают.
Князь и
боярин расстались на пороге сеней. Было уже темно. Проезжая вдоль частокола, Серебряный увидел в саду белое платье. Сердце его забилось. Он остановил коня. К частоколу подошла Елена.
Сердце Серебряного надрывалось. Он хотел утешить Елену; но она рыдала все громче. Люди могли ее услышать, подсмотреть
князя и донести
боярину. Серебряный это понял и, чтобы спасти Елену, решился от нее оторваться.
Оглянувшись последний раз на Елену, Серебряный увидел за нею, в глубине сада, темный человеческий образ. Почудилось ли то
князю, или слуга какой проходил по саду, или уж не был ли то сам
боярин Дружина Андреевич?
«Ах вы гой еси,
князья и
бояре!
Вы берите царевича под белы руки,
Надевайте на него платье черное,
Поведите его на то болото жидкое,
На тое ли Лужу Поганую,
Вы предайте его скорой смерти!»
Все
бояре разбежалися,
Один остался Малюта-злодей,
Он брал царевича за белы руки,
Надевал на него платье черное,
Повел на болото жидкое,
Что на ту ли Лужу Поганую.
— Государь, — ответил скромно Перстень, — много нас здесь
бояр без имени-прозвища, много
князей без роду-племени. Носим что бог послал!
Что возговорит грозный царь:
«Ах вы гой еси,
князья мои и
бояре!
Надевайте платье черное,
Собирайтеся ко заутрене,
Слушать по царевиче панихиду,
Я всех вас,
бояре, в котле сварю...
—
Боярин! — сказал, вбегая, дворецкий, —
князь Вяземский с опричниками подъезжает к нашим воротам!
Князь говорит, я-де послан от самого государя.
—
Князь, — сказал Морозов, — ты послан ко мне от государя. Спешу встретить с хлебом-солью тебя и твоих! — И сивые волосы
боярина пали ему на глаза от низкого поклона.
—
Боярин, — ответил Вяземский, — великий государь велел тебе сказать свой царский указ: «
Боярин Дружина! царь и великий
князь Иван Васильевич всея Руси слагает с тебя гнев свой, сымает с главы твоей свою царскую опалу, милует и прощает тебя во всех твоих винностях; и быть тебе,
боярину Дружине, по-прежнему в его, великого государя, милости, и служить тебе и напредки великому государю, и писаться твоей чести по-прежнему ж!»
— Ого, да ты еще грозишь! — вскричал опричник, вставая со скамьи, — вишь, ты какой! Я говорил, что нельзя тебе верить! Ведь ты не наш брат! Уж я бы вас всех,
князей да
бояр, что наше жалованье заедаете! Да погоди, посмотрим, чья возьмет. Долой из-под кафтана кольчугу-то! Вымай саблю! Посмотрим, чья возьмет!
— Афанасий Иваныч! вспомни, кто ты? Вспомни, что ты не разбойник, но
князь и
боярин!
Морозов выстрелил в Вяземского почти в упор, но рука изменила
боярину; пуля ударилась в косяк;
князь бросился на Морозова.
— Мы, батюшка-князь, — продолжал он с насмешливою покорностью, — мы перед твоею милостью малые люди; таких больших
бояр, как ты, никогда еще своими руками не казнили, не пытывали и к допросу-то приступить робость берет! Кровь-то, вишь, говорят, не одна у нас в жилах течет…
— «Во гриднице княженецкой, у Владимира
князя киевского, было пированье почестный стол, был пир про
князей,
бояр и могучих богатырей. А и был день к вечеру, а и был стол во полустоле, и послышалось всем за диво: затрубила труба ратная. Возговорил Владимир
князь киевский, солнышко Святославьевич: „Гой еси вы,
князья,
бояре, сильны могучие богатыри! Пошлите опроведать двух могучих богатырей: кто смеловал стать перед Киевом? Кто смеловал трубить ко стольному
князю Владимиру?“
Ко той ли ко книге Голубиной соезжалось сорок царей и царевичей, сорок королей и королевичей, сорок
князей со князевичам, сорок попов со поповичам, много
бояр, люду ратного, люду ратного, разного, мелких християн православныих.
Внутри оцепленного места расхаживали поручники и стряпчие обеих сторон. Тут же стояли
боярин и окольничий, приставленные к полю, и два дьяка, которым вместе с ними надлежало наблюдать за порядком боя. Одни из дьяков держал развернутый судебник Владимира Гусева, изданный еще при великом
князе Иоанне Васильевиче III, и толковал с товарищем своим о предвиденных случаях поединка.
— Православные люди! — кричали они в разные концы площади, — зачинается судный бой промеж оружничего царского,
князь Афанасья Иваныча Вяземского и
боярина Дружины Андреича Морозова. Тягаются они в бесчестии своем, в бою, и увечье, и в увозе боярыни Морозовой! Православные люди! Молитесь пресвятой троице, дабы даровала она одоление правой стороне!
— Кто хочет из слободских, или московских, или иных людей выйти на
боярина Морозова? Кто хочет биться за
князя Вяземского? Выходите, бойцы, выходите стоять за Вяземского!
— Ты вломился насильно, — сказала она, — ты называешься
князем, а бог весть кто ты таков, бог весть зачем приехал… Знаю, что теперь ездят опричники по святым монастырям и предают смерти жен и дочерей тех праведников, которых недавно на Москве казнили!.. Сестра Евдокия была женою казненного
боярина…
В большой кремлевской палате, окруженный всем блеском царского величия, Иван Васильевич сидел на престоле в Мономаховой шапке, в золотой рясе, украшенной образами и дорогими каменьями. По правую его руку стоял царевич Федор, по левую Борис Годунов. Вокруг престола и дверей размещены были рынды, в белых атласных кафтанах, шитых серебром, с узорными топорами на плечах. Вся палата была наполнена
князьями и
боярами.
— Бьем тебе челом ото всего православного мира, — сказал Годунов с низким поклоном, — а в твоем лице и Ермаку Тимофеевичу, ото всех
князей и
бояр, ото всех торговых людей, ото всего люда русского! Приими ото всей земли великое челобитие, что сослужили вы ей службу великую!