Ты судишь здраво. С этой точки зренья
Твой образ мыслей можно похвалить.
Но если бы внезапно ты нашел
Несметный клад, таких сокровищ груду,
Какие, по преданию, лежат
В заваленных подвалах под Альгамброй,
Что б сделал ты тогда?
Неточные совпадения
Жаль мне рода,
что для хлеба
Маять век свой осужден;
Мысль его стремится в небо,
Сам над плугом он согбен;
Всем страданьям, без изъятья,
Должен дань он заплатить,
И не лучше ль было
б, братья,
Вовсе смертному не жить?
К
чему весь этот треск и шум?
Помилуйте, побойтесь бога!
Зачем кричать заране: караул!
Могу сказать вам непритворно,
Мое влиянье благотворно,
Без дела праведник, пожалуй бы, заснул.
Поверьте, для людей толчки полезны эти,
Как галванисм[8] полезен для больных.
И если
б черта не было на свете,
То не было бы и святых!
Что если бы сравняли всех правами,
То не было
б ни от кого вражды.
Я понимал,
что все ее лучи,
Раскинутые врозь по мирозданью,
В другом я сердце вместе
б съединил,
Сосредоточил бы их блеск блудящий
И сжатым светом ярко
б озарил
Моей души неясные стремленья!
Чего я ждал от них,
чего искал,
Определить уже не в силах я.
Теперь я все нашел, теперь я счастлив!
Неполно было
б это чувство, если
бЕго словами выразить я мог!
А я, Жуан, когда
б мою любовь
Могла измерить или обозреть,
Мне было
б страшно; я боялась бы,
Что до тебя она не досягнет.
Но меры нет в ней! Нет во мне боязни!
Сомнений нет! Я в будущее верю,
Как верю в бога и в тебя, Жуан!
Я оскорблять Жуана не намерен.
Но… я сейчас с Октавьо говорил.
Узнав из уст моих,
что для него
Надежды нет, хотел он удалиться,
Искать хотел он смерти где-нибудь.
Я удержал его — он был нам другом, —
Я упросил его остаться с нами —
Он здесь. Судьбе тяжелой он покорен.
Но рана сердца глубока. Ты, Анна,
Была к нему не без участья прежде.
Он в горести, и много облегчило
бЕго твое приветливое слово…
Скажи, согласна, ль ты его принять?
Увидите; они сегодня вместе
Здесь будут на гулянье. Кто
б подумал,
Что кончит так похвально дон Жуан?
Двое других в разговорах.
Так только в том была его вина,
Что сделаться хотел он вашим тестем?
Ну,
что ж? И слава богу! В добрый час!
Давно бы вам пора остепениться.
Что мы за жизнь ведем? Скажите сами.
А донна Анна
чем была не пара?
Вы были бы теперь отцом семейства
И жили
б смирно, тихо, хорошо,
Как бог велит, и прыгали
б вкруг вас
Без счета и числа мал мала меньше.
Все маленькие дон Жуаны. Да.
Так
что же?
Вы в полгода успели
б сделать то,
На
что другим бывает жизни мало;
Вы время не теряете.
Вы с ним дрались! Он вышиб вашу шпагу!
Он ранил вас! И думаете вы,
Что долг вы свой исполнили,
что можно
Вам о любви теперь мне говорить!
Да разве все вы совершили? Разве
К нему законы чести применимы?
Дрались вы разве с человеком? Как?
Когда
б с цепей сорвался хищный зверь
И в бешенстве весь край опустошал бы,
Ему бы также вызов вы послали?
Теперь спрошу вас: если бы мы знали,
Что он покусится на нашу жизнь,
Спасли ли
б мы тогда его от смерти?
На этот раз до мертвых нет мне дела.
Иной заботой занят я.
Вы помните, друзья,
Наш давний спор про дон Жуана?
Я говорил,
что поздно или рано
Он будет мой. И
что ж? Свет победила мгла,
Не понял той любви святого он значенья,
Которая
б теперь спасти его могла,
И слепо он свершит над нею преступленье.
Нет: шаг за шагом, медленно вперед
«Все далее и дале подвигаться,
Вражду, и стыд, и совести боренье
В последние убежища теснить,
И гордую противницу мою,
Самой ей к изумлению, заставить
Мне сделаться послушною рабой, —
Вот где была бы ценность обладанья,
Вот
что победой полной я
б назвал!
Утешусь тем,
что я
б и в этом сердце
Открытья сделать нового не мог.
Пожалуйста, сеньор, поосторожней!
Не забывайте,
что у жен мужья;
Хотя, признаться, было бы недурно,
Чтоб женщины замужние все были,
А все
б мужчины были холостые!
Я должен жить. И жаль,
что слишком скоро
Меня избавит смерть от этой муки.
О, если
б мог я вечно, вечно жить!
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда
б в моей лишь было власти, // Я предпочла
б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Он так привык теряться в этом, //
Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то
б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
Когда
б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы ведала Татьяна, // Когда бы знать она могла, //
Что завтра Ленский и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила
б вновь! // Но этой страсти и случайно // Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня знать могла, // Да недогадлива была.
В последнем вкусе туалетом // Заняв ваш любопытный взгляд, // Я мог бы пред ученым светом // Здесь описать его наряд; // Конечно
б, это было смело, // Описывать мое же дело: // Но панталоны, фрак, жилет, // Всех этих слов на русском нет; // А вижу я, винюсь пред вами, //
Что уж и так мой бедный слог // Пестреть гораздо
б меньше мог // Иноплеменными словами, // Хоть и заглядывал я встарь // В Академический Словарь.
К ней дамы подвигались ближе; // Старушки улыбались ей; // Мужчины кланялися ниже, // Ловили взор ее очей; // Девицы проходили тише // Пред ней по зале; и всех выше // И нос и плечи подымал // Вошедший с нею генерал. // Никто
б не мог ее прекрасной // Назвать; но с головы до ног // Никто бы в ней найти не мог // Того,
что модой самовластной // В высоком лондонском кругу // Зовется vulgar. (Не могу…