Неточные совпадения
Все двигаю собой, куда
лишь сам ни двинусь...
Когда ты
все расскажешь нам, мой сын,
И приведешь точь-в-точь его слова,
Тебе дарует церковь награжденье
И ты уйдешь свободно. Если ж ты
Хотя одно
лишь слово утаишь,
Я должен буду, с сокрушенным сердцем,
На пытку согласиться.
Одно звено той бесконечной цепи,
Которая, в связи со
всей вселенной,
Восходит вечно выше к божеству
И оттого
лишь слиться с ним не может,
Что путь к нему, как вечность, без конца!
Все громкие и пошлые слова,
Все той же лжи
лишь разные названья!
Вся жизнь есть злая шутка,
И, если
все явленья перебрать
И призраки пустые
все откинуть,
Останется
лишь чувственность одна,
Любви ничтожный, искаженный снимок,
Который иногда, зажмуря очи,
Еще принять мы можем за любовь.
Да! Верь, о ангел! Верь! Нам надо верить!
Лишь в вере счастье! Миг единый веры
Есть вечность. Пусть он нашу жизнь поглотит!
Прочь думы! Прочь сомненья хладный червь!
Забудем
все!
Весь мир! Себя самих!
В одном восторге и в одном блаженстве
Смешаем жизнь и смерть!
Все совершенства ты находишь в нем,
На
все ты смотришь
лишь его очами,
От собственных суждений отреклась.
Вот так.
Лишь дайте эту цепь поправить,
И настоящий вы теперь жених!
Ну, слава богу! Мы остепенились,
И жизни безалаберной конец!
А знаете ль, сеньор, что
вся Севилья
Завидует вам?
Забыв, кто он, забыв себя,
весь мир,
Я вас
лишь видел, вас одних
лишь помнил...
Я вами
лишь дышу, я вами мыслю,
Я
все отринул,
все в себе убил,
Все, что не вы, — мне
все невыносимо!
Брр! Дрожь меня по жилам пробирает!
Ведь, право, ничему не верит он,
Все для него
лишь трын-трава да дудки,
А на меня могильный холод веет,
И чудится мне, будто меж гробниц
Уже какой-то странный ходит шепот.
Ух, страшно здесь! Уйду я за ограду!
От капуцина и до пикадора
Припасены наряды
всех сортов;
Лишь стоит их доставить на фелуку.
С утра они в молельне заперлись.
Я подходил на цыпочках ко двери:
Там тихо
все; порой
лишь слышны вздохи,
А иногда невнятное рыданье
Да увещанья честного отца.
Должно быть, дон Жуан великий грешник!
Во время рейса дон Йеронимо
Мне говорил, что у него от папы
Инструкция особенная есть
Насчет сего еретика, Жуана.
Ушел, глупец. Счастливого пути!
И
все они такого же покроя!
Он так привык
все слушаться начальства,
Что размышлять совсем уже отвык.
Играть таким отродием нетрудно,
Лишь стоит подменить начальство. Право,
Как вспомню я, что целый род людской
Привычке служит, под привычкой гнется,
То стыд берет, на эту сволочь глядя,
Что к ней и я принадлежу!
Она погибла. Это был не сон.
Изо
всего, что в эту ночь случилось,
Мне ясно
лишь одно: она погибла!
Все остальное, может быть, мечта —
Но это правда!
Неточные совпадения
С душою, полной сожалений, // И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. //
Всё было тихо;
лишь ночные // Перекликались часовые; // Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; //
Лишь лодка, веслами махая, // Плыла по дремлющей реке: // И нас пленяли вдалеке // Рожок и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, // Напев Торкватовых октав!
Финал гремит; пустеет зала; // Шумя, торопится разъезд; // Толпа на площадь побежала // При блеске фонарей и звезд, // Сыны Авзонии счастливой // Слегка поют мотив игривый, // Его невольно затвердив, // А мы ревем речитатив. // Но поздно. Тихо спит Одесса; // И бездыханна и тепла // Немая ночь. Луна взошла, // Прозрачно-легкая завеса // Объемлет небо.
Всё молчит; //
Лишь море Черное шумит…
Сначала
все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, //
Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, //
Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; //
Всё да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной, я сказал. // Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. //
Все домы на аршин загрязнут, //
Лишь на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
И скоро звонкий голос Оли // В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, // Был должен ехать с нею в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка, с дочерью прощаясь, // Казалось, чуть жива была, // Но Таня плакать не могла; //
Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное лицо. // Когда
все вышли на крыльцо, // И
всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.