Как омрачилось вдруг его лицо! Не в первый раз уже я замечаю, Что выраженье ясное внезапно В нем исчезает и вокруг бровей И возле уст играет и змеится Насмешливо-суровая черта. Не нравятся мне эти перемены!
Глазам своим не верю! Там живет Потерянная женщина одна По имени Нисета. Целый город Нисету знает, но никто б не смел На улице ей поклониться. Право, Я ничего не понимаю. Как? Он сбросил плащ, он шляпу загибает, Его лицо освещено луной, Как будто хочет он, чтоб вся Севилья Его узнать могла. О, это слишком! Возможно ль! Он поет!
От Севильи до Гранады, В тихом сумраке ночей, Раздаются серенады, Раздается стук мечей; Много крови, много песней Для прелестных льется дам, — Я же той, кто всех прелестней, Песнь и кровь мою отдам! От лунного света Горит небосклон, О, выйди, Нисета, Скорей на балкон!
Хотел вам доказать я, Что всем системам, без изъятья, Есть в беспредельности простор И что, куда мы наш ни кинем взор, Мы, метя в круг неизмеримый, Никак попасть не можем мимо.
Как можете вы полагать, чтоб он Осмелился сюда прийти? Вы, верно, Заметили кого-нибудь другого. Но я велю везде вас проводить И позволяю осмотреть всю виллу.
Отец, отец! Скажи мне лучше, Как исповедь ты нашу смел прервать? Ты должен быть отъявленный еретик! Распущенны вы все, я это вижу; Но я вас подтяну. Ты знаешь ли Железные ботинки? Пытку? Цепи? Тюрьму? Костер? Проклятье церкви и… И прочее, и прочее? А? Знаешь?
Как? Ты смеешь отвечать? Епитимью тебе! Епитимью! Бей каждый день сто пятьдесят поклонов, И на коленях тридцать патерностров И пятьдесят читай Ave Maria![24] Ну что? Чего стоишь? Беги в Севилью И объяви, что видел!
Чем кончу я? Искать любви мне боле невозможно, А жизни мстить я право потерял. Убить себя? То было бы легко: Несостоятельные должники Выходят часто так из затрудненья; Но этим долга выплатить нельзя — Я должен жить. Я умереть не смею!
Она на меня плывет, глаза вниз спустила, как змеища-горынище, ажно гневом землю жжет, а я перед ней просто в подобии беса скачу, да все, что раз прыгну, то под ножку ей мечу лебедя…
Двести челнов спущены были в Днепр, и Малая Азия видела их, с бритыми головами и длинными чубами, предававшими мечу и огню цветущие берега ее; видела чалмы своих магометанских обитателей раскиданными, подобно ее бесчисленным цветам, на смоченных кровию полях и плававшими у берегов.