Неточные совпадения
— Помни,
что ни отец твой, ни я ни в ком не искали и честно тянули лямку… Надеюсь, и ты… Извозчик,
что ж ты плетешься! —
вдруг крикнул адмирал, когда уже пристань была в виду.
«Разве вперед смотреть?», — думал он, и ему казалось,
что он должен это сделать. Ведь часовые могут задремать или просто так-таки прозевать огонь встречного судна, и корвет
вдруг врежется в его бок… Он, Володя Ашанин, обязан предупредить такое несчастие… И ему хотелось быть таким спасителем. И хоть он никому ничего не скажет, но все узнают,
что это он первый увидал огонь, и капитан поблагодарит его.
Пробило шесть склянок. Еще оставалось две. Володя ужасно устал ходить и прислонился к борту. Но только
что он выбрал удобное положение, как почувствовал,
что вот-вот и он сейчас заснет. Дрема так и звала его в свои объятия. У борта за ветром так было хорошо… ветер не продувал… И он уже невольно стал клевать носом и уж, кажется, минуту-другую был в полусознательном состоянии, как
вдруг мысль,
что он на вахте и заснул, заставила его вздрогнуть и поскорее уйти от предательского борта.
Не понимал, не понимал, да
вдруг и понял, как бились мы с фрегатом на каменьях и думали,
что всем смерть пришла.
Замечание Степана Ильича о том,
что в море нельзя точно рассчитывать, оправдалось на другой же день. Часов в десять утра почти внезапно стих ветер. Весь горизонт справа обложило, и там нависли тяжелые грозные тучи, изредка прорезываемые молнией. Сделалось
вдруг необыкновенно душно в воздухе. Паруса повисли и шлепались. Глупыши, петрели и штормовки стремительно неслись в одном и том же направлении, противоположном тучам. Это внезапное затишье имело в себе что-то жуткое.
И доктор и Ашанин обратили невольное внимание на малайца. Он
вдруг как-то молитвенно сложил свои руки у груди, устремив почтительный взгляд на воду. Наши путешественники взглянули в ту сторону и совсем близко увидели на поверхности воды большую голову каймана со светящимися глазами, плывшего не спеша к берегу… Через минуту он нырнул и выплыл уже значительно впереди.
Чем ближе приближалась шлюпка к городу, тем чаще встречались эти гады.
И с этими словами матросы кинулись на китайцев. Захваченные врасплох, они без сопротивления были взяты на двойку, и унтер-офицер уже торжествовал,
что везет двух пленников, и крикнул об этом на корвет, как
вдруг среди тишины раздались всплески воды и вслед затем унтер-офицер стал громко ругаться.
Но
вдруг гребцы о чем-то заговорили. Ашанину показалось,
что заспорили. Ему сделалось жутко, и он вынул револьвер и взвел курок.
И
вдруг Дженкинс говорит: «А сегодня понедельник, мистер Смит!» — «Ну,
что ж такое,
что понедельник?
Ему, ревниво заботившемуся о любимом им «Коршуне», все казалось,
что «Коршун»
вдруг да как-нибудь осрамится на адмиральском смотру, и Андрей Николаевич со времени получения предписания сделался очень нервен и еще с большей педантичностью, — если только возможно было допустить большую, — во все время перехода из Гонконга в Печелийский залив осматривал все уголки корвета и во время разных учений обнаруживал нетерпеливость и даже раздражительность.
Так прошло полтора месяца — всем опротивело это печелийское сидение, как
вдруг однажды адмирал потребовал капитана к себе, и вернувшийся капитан поздравил всех с радостной вестью о том,
что корвет на следующее утро идет в С.-Франциско.
Пела какая-то молодая красивая певица, и пела отлично, так
что Ашанин был в восторге и мысленно был далек от этой залы, где в задних рядах тоже бесцеремонно поднимались ноги на спинки чужих кресел, — как
вдруг по окончании акта, когда певица, вызванная бурными рукоплесканиями, вышла на сцену, вместо букетов на сцену полетели монеты — и большие (в пять долларов), и доллары, и маленькие золотые…
— Знаю; но у него, господа, и не ждешь,
что ему
вдруг не понравится.
— А потому,
что адмирал в океане переводит офицеров с судна на судно… Бывали, говорят, примеры… Вы, например, думаете,
что проведете приятно время, положим, в С.-Франциско и будете себе плавать на «Коршуне», как
вдруг сигнал с адмиральского судна: перевести мичмана Лопатина на клипер «Ласточка»… Ну, и собирайте живо потрохи…
А
что, если этот бешеный адмирал да
вдруг скажет ему что-нибудь оскорбительное?
— Я, Василий Федорович, вообще… Другие вот любят, знаете ли, быть на виду у начальства, а я этого не люблю… Не такой характер.
Что делать! — застенчиво усмехнулся Андрей Николаевич. — А пожалуй, адмирал к нам сядет? —
вдруг тревожно спросил он.
— Смелый этот юноша! — отрывисто проговорил адмирал, любуясь катером Ашанина и обращаясь к стоявшему около капитану. — Только, того и гляди, перевернется… Рифы надо брать… Пора рифы брать. Ветер все свежеет… И
чего он не берет рифов! —
вдруг крикнул адмирал, словно бы ужаленный, и глаза его метали молнии, и лицо исказилось гневом. — Он с ума сошел, этот мальчишка! Набежит шквал, и его перевернет!
Стараясь показать вид,
что он нисколько не трусит, он перекидывался словами с поручиком Робеном и как будто особенно интересовался незначащим разговором и в то же время думал: а
вдруг одна из этих шальных пуль хватит его, и он, неизвестно из-за
чего, будет убит, когда жить так хочется, и впереди предстоит еще так много хорошего, светлого, радостного.
Володя взглянул на мачты «Витязя». Реи уже обрасоплены, марсели надулись, фок и грот посажены и уже взлетают брамсели… Он отвернулся и с замиранием сердца посмотрел на «Коршун», думая почему-то,
что на «Коршуне» еще нет брамселей. Но
вдруг лицо Володи светлеет, и сердце радостно бьется в груди: и на «Коршуне» уже стоят брамсели, и он, разрезая носом воду, плавно несется за «Витязем».
Но рассыльный уже исчез, и Ашанин, недовольный,
что ему помешали, выбегает на шканцы, и
вдруг радостное волнение неописуемого счастья охватывает все его существо: перед ним на шканцах мать, брат, сестра и дядя-адмирал.
Неточные совпадения
Но ей нельзя. Нельзя? Но
что же? // Да Ольга слово уж дала // Онегину. О Боже, Боже! //
Что слышит он? Она могла… // Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, // Кокетка, ветреный ребенок! // Уж хитрость ведает она, // Уж изменять научена! // Не в силах Ленский снесть удара; // Проказы женские кляня, // Выходит, требует коня // И скачет. Пистолетов пара, // Две пули — больше ничего — //
Вдруг разрешат судьбу его.
Как на досадную разлуку, // Татьяна ропщет на ручей; // Не видит никого, кто руку // С той стороны подал бы ей; // Но
вдруг сугроб зашевелился, // И кто ж из-под него явился? // Большой, взъерошенный медведь; // Татьяна ах! а он реветь, // И лапу с острыми когтями // Ей протянул; она скрепясь // Дрожащей ручкой оперлась // И боязливыми шагами // Перебралась через ручей; // Пошла — и
что ж? медведь за ней!
Вдруг получил он в самом деле // От управителя доклад, //
Что дядя при смерти в постеле // И с ним проститься был бы рад. // Прочтя печальное посланье, // Евгений тотчас на свиданье // Стремглав по почте поскакал // И уж заранее зевал, // Приготовляясь, денег ради, // На вздохи, скуку и обман // (И тем я начал мой роман); // Но, прилетев в деревню дяди, // Его нашел уж на столе, // Как дань, готовую земле.
Татьяна верила преданьям // Простонародной старины, // И снам, и карточным гаданьям, // И предсказаниям луны. // Ее тревожили приметы; // Таинственно ей все предметы // Провозглашали что-нибудь, // Предчувствия теснили грудь. // Жеманный кот, на печке сидя, // Мурлыча, лапкой рыльце мыл: // То несомненный знак ей был, //
Что едут гости.
Вдруг увидя // Младой двурогий лик луны // На небе с левой стороны,
Сидят они двое за чаем, ни о
чем не думая,
вдруг отворяются двери — и ввалилось сонмище.