Неточные совпадения
Всеми любезно встреченный, Володя пошел в свою каюту и
с помощью Ворсуньки начал устраиваться
на новом
месте. Будущего его сожителя, иеромонаха
с Валаама, отца Никанора, еще не было; его ждали завтра утром.
Горизонт был чист, и
на нем то и дело показывались белеющие пятна парусов или дымки пароходов. Солнце, яркое, но не греющее, холодно смотрело
с высоты неба, по которому бегали перистые облака, и доставляло большое удовольствие старому штурману Степану Ильичу, который уже брал высоты, чтобы иметь, наконец, после нескольких дней без наблюдений, точное
место, то есть знать широту и долготу, в которой находится корвет.
Громко раздается утренняя молитва стройного хора ста семидесяти человек
с обнаженными головами. И это молитвенное пение звучит как-то особенно торжественно при блеске и роскоши чудного утра здесь, вдали от родины,
на палубе корвета, который кажется совсем крошечной скорлупкой среди беспредельного, раскинувшегося красавца-океана, ласкового теперь, но подчас бешеного и грозного в других
местах.
— Ну, едемте, Ашанин, — проговорил доктор
на следующий день. — Уж я оставил малайскую лодку. К чему беспокоить даром людей и брать
с корвета шлюпку! — прибавил милейший доктор, обычный спутник Ашанина при съездах
на берег, так как оба они любили осматривать посещаемые ими
места основательно, а не знакомиться
с ними только по ресторанам да разным увеселительным
местам, как знакомились многие (если не большинство) из их товарищей.
Проломленные борты заменены новыми; купленный в Батавии катер, выкрашенный в белую краску,
с голубой каемкой, висел
на боканцах взамен смытого волной; новая грот-мачта, почти «вооруженная», то есть
с вантами, снастями, стеньгами, марсом и реями, стояла
на своем
месте.
Хотя все и обозвали Кошкина «ретроградом», которому
место не в русском флоте, а где-нибудь в турецкой или персидской армии, тем не менее он ожесточенно отстаивал занятое им положение «блюстителя закона» и ничего более. Оба спорщика были похожи
на расходившихся петухов. Оба уже угостили друг друга язвительными эпитетами, и спор грозил перейти в ссору, когда черный, как жук, Иволгин,
с маленькими
на смешливыми глазами
на подвижном нервном лице, проговорил...
Ашанин, стоявший
на вахте
с восьми часов до полудня, свежий, румяный и несколько серьезный, одетый весь в белое, ходил взад и вперед по мостику, внимательно и озабоченно поглядывая то
на паруса — хорошо ли стоят они, и вытянуты ли до
места шкоты [Снасти (веревки), которыми натягиваются паруса.], то
на горизонт — чист ли он, и нет ли где подозрительного серого шквалистого облачка, то останавливался у компаса взглянуть, правильно ли по назначенному румбу правят рулевые.
Какое-то жуткое и вместе
с тем приятное чувство охватило Володю, когда катер, накренившись, почти чертя бортом воду, летел по рейду под парусами, до
места вытянутыми, хорошо вздувшимися, послушный воле Ашанина, который сидел
на наветренном борте,
на руле.
Желтовато-мутная вода этой глубокой реки, судоходной
на протяжении 80 миль от устья для самых больших, глубокосидящих кораблей, напомнила Ашанину китайские реки Вусунг и Янтсе Кианг. Но
на Донае нет почти мелей и банок, которыми изобилуют китайские реки. Донай уже, берега его покрыты густой дикой растительностью.
Местами река суживается
на поворотах и
на пароходе то и дело приходится перекладывать руль
с борта
на борт, и в таких узких
местах ветви береговых кустарников лезут в отворенные иллюминаторы кают.
На плане значился громадный город — правда, в проекте —
с внушительными зданиями, похожими
на дворцы,
с собором,
с широкими улицами и площадями, носящими громкие названия, в числе которых чаще всего встречалось имя Наполеона, тогдашнего императора французов,
с казармами, театром и разными присутственными
местами, — и вместо всего этого Ашанин увидел большую, широко раскинувшуюся деревню
с анамитскими домиками и хижинами, из которых многие были окружены широкой листвой тропических деревьев.
К вечеру эскадра стала
на якорь, и
на следующее утро началась перевозка десанта. В течение дня все войска были свезены, и часа в четыре отряд, наконец, двинулся к назначенному
месту, отстоявшему верстах в пятнадцати от пункта высадки. Дорога была неважная, и Ашанин порядочно-таки устал, шагая вместе
с другими. Лошадей ни у кого не было. Только начальник отряда, полковник de Palanca, ехал впереди
на маленьком конике, остальные офицеры шли пешком.
Ашанин, занятый отчетом, почти не съезжал
на берег и только раз был
с Лопатиным в маленьком чистеньком японском городке. Зашел в несколько храмов, побывал в лавках и вместе
с Лопатиным не отказал себе в удовольствии, особенно любимом моряками: прокатился верхом
на бойком японском коньке за город по морскому берегу и полюбовался чудным видом, открывающимся
на одном
месте острова — видом двух водяных пространств, разделенных узкой береговой полосой Тихого океана и Японского моря.
В третьем часу следующего дня «Коршун» входил
на неприветный Дуйский рейд, мрачный и пустынный, окаймленный обрывистыми лесистыми берегами,
с несколькими видневшимися
на склоне казарменными постройками, в которых жили единственные и невольные обитатели этого печального
места — ссыльнокаторжные, присланные
на Сахалин для ломки каменного угля, и полурота линейных солдат для надзора за ними.
Далеко от берега белелись в разных
местах буруны, ходившие через гряды камней, которыми усеяна эта бухта, и
на одной из таких гряд,
с опущенными стеньгами и брам-стеньгами, значительно разгруженный, стоял бедный клипер «Забияка». Около него длинной вереницей копошились гребные суда, пробуя тщетно стянуть
с каменьев плотно засевший клипер.
Второго куплета не успели начать. Ворвавшийся в каюту рассыльный прокричал: «Свистали всех наверх
с дрейхвы сниматься!», и все юные моряки, нахлобучивши
на свои головы фуражки, как полоумные, бросились наверх и разбежались по своим
местам.
Побывал «Коршун» и
на чудном острове Таити
с его милыми чернокожими обитателями и роскошной природой, заходил
на два дня в Новую Каледонию, посетил красивый, богатый и изящный Мельбурн, еще не особенно давно бывший, как и весь австралийский берег,
местом ссылки, поднимался по Янтсе Киангу до Ханькоу, известной чайной фактории, и теперь шел в Гонконг, где должен был получить дальнейшие инструкции от адмирала.
Неточные совпадения
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене
мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как всё
на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий,
с корабля
на бал.
В возок боярский их впрягают, // Готовят завтрак повара, // Горой кибитки нагружают, // Бранятся бабы, кучера. //
На кляче тощей и косматой // Сидит форейтор бородатый, // Сбежалась челядь у ворот // Прощаться
с барами. И вот // Уселись, и возок почтенный, // Скользя, ползет за ворота. // «Простите, мирные
места! // Прости, приют уединенный! // Увижу ль вас?..» И слез ручей // У Тани льется из очей.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший
с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули
на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида
с указами Петра I, стоявшая
на столе во всех присутственных
местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился
на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие
места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый,
с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться
на гулянье
с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку
с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда
на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных
местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда
на вопрос: «Чьи луга и поемные
места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога
на гору и пошла по ровной возвышенности
с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя,
с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им
мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?