Неточные совпадения
— Любопытно,
барин, посмотреть,
как матросики стараются? Небось, скоро справим «конверт» [Матросы всегда коверкают это слово и вместо корвет говорят «конверт».]. Мы ведь в дальнюю [Дальняя — кругосветное и вообще далекое плавание.]… Я,
барин, во второй раз иду…
Чернявый вестовой запнулся, видимо затрудняясь,
как величать кадета. Он не «ваше благородие» — это было очевидно, однако из
господ.
В ту же минуту сбоку вышел среднего роста, сухощавый
господин лет тридцати пяти, в коротком пальто с капитан-лейтенантскими погонами, с бледноватым лицом, окаймленным небольшими бакенбардами, с зачесанными вперед,
как тогда носили, висками темно-русых волос и с шелковистыми усами, прикрывавшими крупные губы. Из-под воротника пальто белели стоячие воротнички рубашки.
— Ишь, ты! — проговорил с радостным изумлением Ворсунька и пошел рассказывать вестовым,
какой добрый, простой молодой
барин: и грамоте обещал выучить, и так «здря» бумажку дал.
— На вахте,
барин… Вот от скуки снасть плету, — улыбнулся он. — А вы,
барин, шли бы вниз, а то, вишь, пронзительная
какая погода.
— И вы увидите,
господа,
какая лихая у нас будет команда! — воскликнул капитан. — Не правда ли, Андрей Николаевич? — обратился он к старшему офицеру.
Работайте,
господа, и
как окончите глобус, повесим его в жилой палубе.
— И теперь, значит,
как и в мое время, языкам не везет в морском корпусе? — усмехнулся капитан. — Надо, значит, самим учиться,
господа,
как выучился и я. Моряку английский язык необходим, особенно в дальних плаваниях… И при желании выучиться нетрудно… И знаете ли, что?.. Можно вам облегчить изучение его…
— И вовсе даже можно!
Барин правильно говорит! — заступился за Володю Бастрюков. — Это, ваше благородие, Аксютин так мелет потому, что его самого драли
как Сидорову козу… У него и три зуба вышиблено от чужого, можно сказать, зверства.
— Напрасно,
барин, беспокоитесь, я только что осматривал, — говорит боцман Федотов, который,
как маятник, ходил взад и вперед и зорко посматривал на паруса.
Он видел, что «штормяга»,
как он выражался, «форменный», но понимал, что «Коршун» доброе хорошее судно, а капитан — хороший моряк, а там все в руках
господа бога.
—
Какой сон… Не дает мне
господь сна-то. Всю ночь мучился… и теперь вот… Качка-то
какая… Нет передышки…
— А вы уж изволили встать? А я только что хотел вас побудить… Да
как же,
барин, у вас сапоги не чищены… и платье тоже… Я утром рано заходил, так боялся обеспокоить… И поп стонет…
— Ожил, а вы,
господа,
как?
— Меня не берет,
барин… Нутренность, значит, привыкла, а
как первый раз был в этом самом Немецком море, так с ног свалило. Через силу вахту справлял.
— А потому,
барин, что мы боимся только за себя, а он-то за всех, за людей, кои под его командой.
Господу богу отвечать-то придется ему: охранил ли,
как мог, по старанию, доглядел ли… Так, значит, который командир большую совесть имеет, тот беспременно должен бояться.
— Туда же… лезет! Оскорбил, говорит, матроса. Вы-то,
господа, не забиждайте матроса, а свой брат, небось, не забидит. Может, и крепостных имеет, живет в холе и трудов настоящих не знает, а учит. Ты поживи-ка на свете, послужи-ка
как следовает, тогда посмотрим, как-то ты сам не вдаришь никого… Так, зря мелет! — закончил боцман и плюнул за борт.
—
Барин, а
барин! вставайте! — будил Ворсунька Ашанина. — Вы приказывали побудить,
как станем к островам подходить.
— Еще и как-то хорошо, милый
барин! Просто и нельзя сказать,
как хорошо! Ишь, ведь оно выходит
какое ласковое да приветное. Радуйся, мол, на меня всякая божья тварь, зла не думай… Пользуйся теплом и благодари
господа!
— Только смотрите,
господа, не спрашивайте у американца,
какой у него груз. Этим вопросом вы обидите его.
— Хорошо, так ответствуйте,
господин капитан, — продолжал Нептун в несколько приподнятом театральном тоне,
как и подобало владыке морей, — угодно ли вам счастливого плавания и попутных ветров?
В этих-то роскошных домах европейского города и живут хозяева острова — голландцы и вообще все пребывающие здесь европейцы, среди роскошного парка, зелень которого умеряет зной, в высокой, здоровой местности, окруженные всевозможным комфортом, приноровленным к экваториальному климату, массой туземцев-слуг, баснословно дешевых, напоминая своим несколько распущенным образом жизни и обстановкой плантаторов Южной Америки и, пожалуй, богатых
бар крепостного времени, с той только разницей, что обращение их с малайцами, несмотря на презрительную высокомерность европейца к темной расе, несравненно гуманнее, и сцены жестокости, подобные тем,
какие бывали в рабовладельческих штатах или в русских помещичьих усадьбах былого времени, здесь немыслимы: во-первых, малайцы свободный народ, а во-вторых, в них развито чувство собственного достоинства, которое не перенесет позорных наказаний.
Едва Володя вошел в комнату,
как в дверь бесшумно вошел слуга-малаец и предложил свои услуги, чтобы раздеть молодого
господина, объясняясь более знаками, чем словами. Но Володя, к удивлению малайца, отказался от услуг.
— Непутевый город… дикий быдто какой-то… И все черномазые,
барин… арапы
как есть… И жалко глядеть на них…
Некоторые офицеры, так называемые «дантисты», далеко не разделявшие гуманных взглядов своего командира, втайне негодовавшие, что он запретил бить матросов, и, случалось, все-таки бившие их тайком, когда капитана не было наверху, — эти
господа находили, что капитану ничего не остается сделать,
как приказать высечь этих четырех пьяниц для примера прочим.
Ашанин хотел уже, было, садиться,
как в эту минуту на пристани появился какой-то
господин в европейском костюме и, увидав Ашанина, бесцеремонно дотронулся до его плеча и спросил по-английски...
Полисмен Уйрида начал довольно обстоятельный рассказ на не совсем правильном английском языке об обстоятельствах дела: о том,
как русский матрос был пьян и пел «более чем громко» песни, — «а это было,
господин судья, в воскресенье, когда христианину надлежит проводить время более прилично», —
как он, по званию полисмена, просил русского матроса петь не так громко, но русский матрос не хотел понимать ни слов, ни жестов, и когда он взял его за руку, надеясь, что русский матрос после этого подчинится распоряжению полиции, «этот человек, — указал полисмен пальцем на «человека», хлопавшего напротив глазами и дивившегося всей этой странной обстановке, — этот человек без всякого с моей стороны вызова, что подтвердят и свидетели, хватил меня два раза по лицу…
Какой ты ни на есть человек, богатый ли, бедный, а все мистер да мистер —
господин, значит.
— Очень даже хорошо, ваше благородие… По крайности, я вольный человек, и никто меня по здешним правам не смеет вдарить. Сам по себе
господин… И зарабатываю, слава богу! Вот за это самое занятие три доллара в день платят, а
как скоплю денег, так я другим делом займусь. Очень я здесь доволен, ваше благородие; вот только по России иной раз заскучишь, так и полетел бы на родную сторону… Ну, да что делать… Нарушил присягу, так придется в американцах оставаться…
— А может, бог даст, и разыщут. Мичман Лопатин башковатый человек и знает, где искать… А Артемьев, небось, не дурак — не станет против волны плыть… Он лег себе на спину, да и ждет помоги с корвета. Знает, что свои не оставят… А
как увидит баркас, голосом крикнет или
какой знак подаст… Тоже у нас вот на «Кобчике» один матросик сорвался и на ходу упал… Так волна куда сильнее была, а вызволил
господь — спасли. И акул-рыба не съела! Вот видишь ли, матросик. А ты говоришь: не найдут. Еще
как ловко найдут!
— Что, Ворсунька, видел,
как здесь хорошо? — говорил он Ворсуньке, который уже догадался приготовить своему
барину пару из тонкой чечунчи и шляпу в виде шлема, обмотанную кисеей.
— Дай вам бог всякого благополучия! Очень уж вы добрый
барин, ваше благородие… И все матросы очень вами довольны… А уж я буду стараться, чтобы ходить за вами в полной исправности… Уж
как буду стараться!..
— Мы, ваше благородие, малость только самую попробовали, потому
как… с катера, значит… Виски прозывается, но только против нашего рома не сустоять… Уж вы, ваше благородие, будьте добры, не обсказывайте, значит,
господину левизору, что мы заходили в заведение, а то… левизор…
— А знаете,
господа,
какую историю рассказывают канаки об этом месте?
— И пусть
господа моряки за экипажем прямо ко мне обращаются, а не через отель. Меня здесь все знают, и каждый мальчик-канак за монету в 5 центов с удовольствием сбегает за мной, только скажите ему два слова: капитан Куттер, так
как и от меня он получит свои десять центов.
— Надо,
господа, быть очень хорошим человеком, чтобы поступить так,
как поступил Корнев. Очень немногие способны на это! — заключил капитан.
— Ну, разумеется, вы можете вообразить,
господа,
какой винегрет представляли вещи в двух моих чемоданах: треуголка лежала вместе с сапожной щеткой, ботинки с сорочками.
— Признаться, надоело, святой отец… Вы напрасно только потратили столько красноречия… Поберегите его для анамитов… И — извините,
господа, — я ведь слушал вас только для того, чтобы посмотреть,
как вы улавливаете души. Но моей вы не уловите, даю вам слово, и ни в чем меня не убедили… Поверьте, что порядочные люди не меняют религии,
как перчатки… Спокойной ночи, святые отцы!
— Вас,
как видно, удивляет это,
господа? — заметил с улыбкой Василий Федорович.
— Он не боится того,
как посмотрят на его представление в Петербурге, и, поверьте,
господа, настоит на своем.
— А мне, вы думаете, было весело? — улыбнулся капитан. — Могу вас уверить,
господа, что не менее жутко, а, скорее, более, чем каждому из вас… Так вот, доктор, в такую-то погоду мы,
как образно выражается почтенный Степан Ильич, жарили самым полным ходом,
какой только мог дать влюбленный в свою машину Игнатий Николаевич… А он, вы знаете, постоит за честь своей машины.
— И если стать на эту точку зрения, то я должен бы не спешить на помощь товарищу, а думать о собственном благополучии. Многие адмиралы одобрили бы такое благоразумие, тем более что и правила его предписывают… Но все вы,
господа, конечно, поступили бы точно так,
как и я, и наплевали бы на правила, а торопились бы на помощь бедствующему судну, не думая о том, что скажет начальство, хотя бы вы знали, что оно и отдаст вас под суд… Не правда ли, Ашанин?
— И Корнев, наверно, отдал бы под суд или, по меньшей мере, отрешил меня от командования, если бы я поступил по правилам, а не так,
как велит совесть… Вот почему он благодарил меня вместо того, чтобы отдать под суд! Сам он тоже не по правилам спешил к Сахалину и тоже в густой туман бежал полным ходом… Так позвольте,
господа, предложить тост за тех моряков и за тех людей, которые исполняют свой долг не за страх, а за совесть! — заключил капитан, поднимая бокал шампанского.
—
Какая теперь вода? Выпьем,
господа, лучше шампанского по случаю такого известия. Василий Федорович! милости просим, присядьте… Эй, вестовые, шампанского! — крикнул Андрей Николаевич.
— Это пусть говорят дураки-с, которые предвидят волю
господа бога, а я предвидеть не могу-с. Помните,
как за сто миль от Батавии, когда уж вы собирались на берегу разные фрикасе, с позволения сказать, кушать, нас прихватил ураган, и мы целую неделю солонину и консервы кушали-с?.. Помните?