Неточные совпадения
— Да
уж верно! — воскликнул Рутилов. — Смотри,
не зевай, пока я жив, а
то они у меня тоже с гонором, — потом захочешь, да поздно будет. А только из них каждая за тебя с превеликим удовольствием пойдет.
Владя побежал, и слышно было, как песок шуршит под его ногами. Вершина осторожно и быстро посмотрела в бок на Передонова сквозь непрерывно испускаемый ею дым. Передонов сидел молча, глядел прямо перед собою затуманенным взором и жевал карамельку. Ему было приятно, что
те ушли, — а
то, пожалуй, опять бы засмеялись. Хотя он и узнал наверное, что смеялись
не над ним, но в нем осталась досада, — так после прикосновения жгучей крапивы долго остается и возрастает боль, хотя
уже крапива и далече.
Уже с утра они были готовы ехать под венец. Оставалось только надеть приличное к венцу платье да приколоть фату и цветы. О Варваре сестры
не вспоминали в своих разговорах, как-будто ее и на свете нет. Но
уже одно
то, что они, беспощадные насмешницы, перемывая косточки всем,
не обмолвились во весь день ни одним словечком только о Варваре, одно это доказывало, что неловкая мысль о ней гвоздем сидит в голове каждой из сестриц.
И, раз начавши говорить,
уже он
не мог остановиться и все на разные лады пересказывал одно и
то же, пока его
не перебил кто-то, заговорив о другом. Тогда он опять погрузился в молчание.
— Что ж мне по Марте скучать! — ответил Володин. — Я ей честь честью сделал предложение, а коли ежели она
не хочет,
то что же мне! Я и другую найду, — разве
уж для меня и невест
не найдется? Да этого добра везде сколько угодно.
—
Не знаю
уж, какого жениха они ждут, — обидчиво сказал Володин, — хоть бы приданое большое было, а
то ведь гроши дадут. Это она в тебя, Ардальон Борисыч, втюрилась.
— И следует, ей-богу, следует, — с одушевлением сказал Володин. — Потому как ежели она в законный брак
не хочет вступать, а между прочим к себе в окно молодых людей пускает,
то уж это что ж!
Уж это значит — ни стыда, ни совести нет у человека.
И вот Варвара и Грушина пошли в лавочку на самый дальний конец города и купили там пачку конвертов,
узких, с цветным подбоем, и цветной бумаги. Выбрали и бумагу и конверты такие, каких
не осталось больше в лавке, — предосторожность, придуманная Грушиною для сокрытия подделки.
Узкие конверты выбрали для
того, чтобы подделанное письмо легко входило в другое.
— А у нас
уж такой народ, — жаловался Передонов, —
того наблекочут, чего и
не было. Так вот я к вам: вы — городской голова.
— Так
уж я буду на вас надеяться, — сказал Передонов угрюмо, как бы отвечая на что-то
не совсем приятное для него, — а
то директор все меня притесняет.
Передонов сказал, что пришел к Александру Алексеевичу по делу. Девица его впустила. Переступая порог, Передонов зачурался про себя. И хорошо, что поспешил:
не успел еще он снять пальто, как
уже в гостиной послышался резкий, сердитый голос Авиновицкого. Голос у прокурора всегда был устрашающий, — иначе он и
не говорил. Так и теперь, сердитым и бранчивым голосом он еще из гостиной кричал приветствие и выражение радости по
тому поводу, что наконец-то Передонов собрался к нему.
Володин исправно ходил к Адаменкам на уроки. Мечты его о
том, что барышня станет его угощать кофейком,
не осуществились. Его каждый раз провожали прямо в покойчик, назначенный для ручного труда. Миша обыкновенно
уже стоял в сером холщевом переднике у верстака, приготовив потребное для урока. Все, что Володин приказывал, он исполнял радушно, но без охоты. Чтобы поменьше работать, Миша старался втянуть Володина в разговор. Володин хотел быть добросовестным и
не поддавался. Он говорил...
— Я, Ардальон Борисыч, только сказал, что если так,
то я должен отказаться, а она мне изволила сказать, что
не надо отказываться, а как я ничего
не изволил ответить,
то вышло, что она меня упросила. А
уж теперь это от меня зависит: хочу — откажусь, хочу — буду ходить.
Людмила и Саша быстро подружились нежною, но беспокойною дружбою. Сама
того не замечая,
уже Людмила будила в Саше преждевременные, пока еще неясные, стремления да желания. Саша часто целовал Людмилины руки, — тонкие, гибкие пясти, покрытые нежною, упругою кожею, — сквозь ее желтовато-розовую ткань просвечивали извилистые синие жилки. И выше — длинные, стройные — до самого локтя легко было целовать, отодвигая широкие рукава.
—
Не смейся, пострел, — сказала Людмила, взяла его за другое ухо и продолжала: — сладкая амброзия, и над нею гудят пчелы, это — его радость. И еще он пахнет нежною ванилью, и
уже это
не для пчел, а для
того, о ком мечтают, и это — его желание, — цветок и золотое солнце над ним. И третий его дух, он пахнет нежным, сладким телом, для
того, кто любит, и это — его любовь, — бедный цветок и полдневный тяжелый зной. Пчела, солнце, зной, — понимаешь, мой светик?
— Ушел, — радостно шепнула она, оглянулась и окинула Передонова страстно-горящими глазами. —
Уж я боялась, что останется сегодня дома, так развоевался. Да
не мог вытерпеть без винта. Я и прислугу отправила, — одна Лизина нянька осталась, — а
то еще нам помешают. Ведь нынче люди, знаете, какие.
— Это
уж завсегда коты изволят на старую квартиру сбегать, — сказал Володин, — потому как кошки к месту привыкают, а
не к хозяину. Кошку надо закружить, как переносить на новую квартиру, и дороги ей
не показывать, а
то непременно убежит.
А Преполовенский
не мог остановиться и, видя, что от него
уже все отходят, сел рядом с молодым чиновником и принялся ему растолковывать
то же самое.
— Помилуйте, зачем же пивом! — любезно улыбаясь, отвечал парикмахер, — а только возьмите
то, что если постричь сколько-нибудь и притом же так как у вас на голове
уже солидность обозначается,
то никак
не хватает на испанскую прическу.
С
тех пор Людмила
не раз, уведя Сашу в свой покой, принималась расстегивать его курточку. Сперва он стыдился до слез, но скоро привык. И
уже смотрел ясно и спокойно, как Людмила опускала его рубашку, обнажала его плечи, ласкала и хлопала по спине. И
уже, наконец, сам принимался раздеваться.
Уже Передонов был весь во власти диких представлений. Призраки заслонили от него мир. Глаза его, безумные, тупые, блуждали,
не останавливаясь на предметах, словно ему всегда хотелось заглянуть дальше их, по
ту сторону предметного мира, и он искал каких-то просветов.
Коковкина
уже знала, в чем дело. Ей сообщили даже еще проще, чем директору. Грушина выждала ее на улице, завязала разговор и рассказала, что Людмила
уже вконец развратила Сашу. Коковкина была поражена. Дома она осыпала Сашу упреками. Ей было
тем более досадно, что все происходило почти на ее глазах и Саша ходил к Рутиловым с ее ведома. Саша притворился, что ничего
не понимает, и спросил...
Чтобы примерить костюм, надо было время, а Саша мог забегать только урывочками, да и
то не каждый день. Но нашлись. Саша убежал ночью,
уже когда Коковкина спала, через окно. Сошло благополучно.
—
Уж если приз
не мне достанется,
то пусть лучше актеру (или актрисе). А
то, если из наших, хвастовством замучат.
— Ну, с госпожой-то Пыльниковой мы мирно сговорились, — весело сказала Людмила, — а вот вы на Сашу
не нападайте из-за нас. Если
уж наш дом такой опасный для гимназистов,
то мы его, если хотите, и пускать
не будем.
— Ежели и Варвара Дмитриевна с нами выпьет,
то уж это
не вдвоем выходит, а втроем.
Неточные совпадения
Хлестаков. Да вот тогда вы дали двести,
то есть
не двести, а четыреста, — я
не хочу воспользоваться вашею ошибкою; — так, пожалуй, и теперь столько же, чтобы
уже ровно было восемьсот.
Купцы. Так
уж сделайте такую милость, ваше сиятельство. Если
уже вы,
то есть,
не поможете в нашей просьбе,
то уж не знаем, как и быть: просто хоть в петлю полезай.
Городничий (в сторону).О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери кто хочет!
Не знаешь, с которой стороны и приняться. Ну, да
уж попробовать
не куды пошло! Что будет,
то будет, попробовать на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем другом,
то я готов служить сию минуту. Моя обязанность помогать проезжающим.
Городничий (робея).Извините, я, право,
не виноват. На рынке у меня говядина всегда хорошая. Привозят холмогорские купцы, люди трезвые и поведения хорошего. Я
уж не знаю, откуда он берет такую. А если что
не так,
то… Позвольте мне предложить вам переехать со мною на другую квартиру.
Почтмейстер. Сам
не знаю, неестественная сила побудила. Призвал было
уже курьера, с
тем чтобы отправить его с эштафетой, — но любопытство такое одолело, какого еще никогда
не чувствовал.
Не могу,
не могу! слышу, что
не могу! тянет, так вот и тянет! В одном ухе так вот и слышу: «Эй,
не распечатывай! пропадешь, как курица»; а в другом словно бес какой шепчет: «Распечатай, распечатай, распечатай!» И как придавил сургуч — по жилам огонь, а распечатал — мороз, ей-богу мороз. И руки дрожат, и все помутилось.