Неточные совпадения
В качестве генеральского сына Николай Петрович — хотя
не только
не отличался храбростью, но даже заслужил прозвище трусишки — должен был, подобно брату Павлу, поступить в военную службу; но он переломил себе ногу в самый
тот день, когда
уже прибыло известие об его определении, и, пролежав два месяца в постели, на всю жизнь остался «хроменьким».
Но Аркадий
уже не слушал его и убежал с террасы. Николай Петрович посмотрел ему вслед и в смущенье опустился на стул. Сердце его забилось… Представилась ли ему в это мгновение неизбежная странность будущих отношений между им и сыном, сознавал ли он, что едва ли
не большее бы уважение оказал ему Аркадий, если б он вовсе
не касался этого дела, упрекал ли он самого себя в слабости — сказать трудно; все эти чувства были в нем, но в виде ощущений — и
то неясных; а с лица
не сходила краска, и сердце билось.
Все ее поведение представляло ряд несообразностей; единственные письма, которые могли бы возбудить справедливые подозрения ее мужа, она написала к человеку почти ей чужому, а любовь ее отзывалась печалью: она
уже не смеялась и
не шутила с
тем, кого избирала, и слушала его и глядела на него с недоумением.
Зато, поселившись однажды в деревне, он
уже не покидал ее, даже и в
те три зимы, которые Николай Петрович провел в Петербурге с сыном.
— Вот видишь ли, Евгений, — промолвил Аркадий, оканчивая свой рассказ, — как несправедливо ты судишь о дяде! Я
уже не говорю о
том, что он
не раз выручал отца из беды, отдавал ему все свои деньги, — имение, ты, может быть,
не знаешь, у них
не разделено, — но он всякому рад помочь и, между прочим, всегда вступается за крестьян; правда, говоря с ними, он морщится и нюхает одеколон…
Схватка произошла в
тот же день за вечерним чаем. Павел Петрович сошел в гостиную
уже готовый к бою, раздраженный и решительный. Он ждал только предлога, чтобы накинуться на врага; но предлог долго
не представлялся. Базаров вообще говорил мало в присутствии «старичков Кирсановых» (так он называл обоих братьев), а в
тот вечер он чувствовал себя
не в духе и молча выпивал чашку за чашкой. Павел Петрович весь горел нетерпением; его желания сбылись наконец.
—
Не беспокойся, — промолвил он. — Я
не позабудусь именно вследствие
того чувства достоинства, над которым так жестоко трунит господин… господин доктор. Позвольте, — продолжал он, обращаясь снова к Базарову, — вы, может быть, думаете, что ваше учение новость? Напрасно вы это воображаете. Материализм, который вы проповедуете, был
уже не раз в ходу и всегда оказывался несостоятельным…
— Ты
уже чересчур благодушен и скромен, — возразил Павел Петрович, — я, напротив, уверен, что мы с тобой гораздо правее этих господчиков, хотя выражаемся, может быть, несколько устарелым языком, vieilli, [Старомодно (фр.).] и
не имеем
той дерзкой самонадеянности… И такая надутая эта нынешняя молодежь! Спросишь иного: «Какого вина вы хотите, красного или белого?» — «Я имею привычку предпочитать красное!» — отвечает он басом и с таким важным лицом, как будто вся вселенная глядит на него в это мгновенье…
Он
не старался уяснить самому себе свою мысль, но он чувствовал, что ему хотелось удержать
то блаженное время чем-нибудь более сильным, нежели память; ему хотелось вновь осязать близость своей Марии, ощутить ее теплоту и дыхание, и ему
уже чудилось, как будто над ним…
Он приподнялся и хотел возвратиться домой; но размягченное сердце
не могло успокоиться в его груди, и он стал медленно ходить по саду,
то задумчиво глядя себе под ноги,
то поднимая глаза к небу, где
уже роились и перемигивались звезды.
— Может быть. По-моему, или все, или ничего. Жизнь за жизнь. Взял мою, отдай свою, и тогда
уже без сожаления и без возврата. А
то лучше и
не надо.
«Эге-ге!.. — подумал про себя Аркадий, и тут только открылась ему на миг вся бездонная пропасть базаровского самолюбия. — Мы, стало быть, с тобою боги?
то есть — ты бог, а олух
уж не я ли?»
— Я ни на что
не намекаю, я прямо говорю, что мы оба с тобою очень глупо себя вели. Что тут толковать! Но я
уже в клинике заметил: кто злится на свою боль —
тот непременно ее победит.
— Я
уже не говорю о
том, что я, например,
не без чувствительных для себя пожертвований, посадил мужиков на оброк и отдал им свою землю исполу. [«Отдать землю исполу» — отдавать землю в аренду за половину урожая.] Я считал это своим долгом, самое благоразумие в этом случае повелевает, хотя другие владельцы даже
не помышляют об этом: я говорю о науках, об образовании.
— А
то здесь другой доктор приезжает к больному, — продолжал с каким-то отчаяньем Василий Иванович, — а больной
уже ad patres; [Отправился к праотцам (лат.).] человек и
не пускает доктора, говорит: теперь больше
не надо.
Тот этого
не ожидал, сконфузился и спрашивает: «Что, барин перед смертью икал?» — «Икали-с». — «И много икал?» — «Много». — «А, ну — это хорошо», — да и верть назад. Ха-ха-ха!
Она была очень набожна и чувствительна, верила во всевозможные приметы, гаданья, заговоры, сны; верила в юродивых, в домовых, в леших, в дурные встречи, в порчу, в народные лекарства, в четверговую соль, в скорый конец света; верила, что если в светлое воскресение на всенощной
не погаснут свечи,
то гречиха хорошо уродится, и что гриб больше
не растет, если его человеческий глаз увидит; верила, что черт любит быть там, где вода, и что у каждого жида на груди кровавое пятнышко; боялась мышей,
ужей, лягушек, воробьев, пиявок, грома, холодной воды, сквозного ветра, лошадей, козлов, рыжих людей и черных кошек и почитала сверчков и собак нечистыми животными;
не ела ни телятины, ни голубей, ни раков, ни сыру, ни спаржи, ни земляных груш, ни зайца, ни арбузов, потому что взрезанный арбуз напоминает голову Иоанна Предтечи; [Иоанн Предтеча — по преданию, предшественник и провозвестник Иисуса Христа.
— В кои-то веки разик можно, — пробормотал старик. — Впрочем, я вас, господа, отыскал
не с
тем, чтобы говорить вам комплименты; но с
тем, чтобы, во-первых, доложить вам, что мы скоро обедать будем; а во-вторых, мне хотелось предварить тебя, Евгений… Ты умный человек, ты знаешь людей, и женщин знаешь, и, следовательно, извинишь… Твоя матушка молебен отслужить хотела по случаю твоего приезда. Ты
не воображай, что я зову тебя присутствовать на этом молебне:
уж он кончен; но отец Алексей…
(Василий Иванович
уже не упомянул о
том, что каждое утро, чуть свет, стоя о босу ногу в туфлях, он совещался с Тимофеичем и, доставая дрожащими пальцами одну изорванную ассигнацию за другою, поручал ему разные закупки, особенно налегая на съестные припасы и на красное вино, которое, сколько можно было заметить, очень понравилось молодым людям.)
И Базаров и Аркадий ответили ей безмолвным поклоном, сели в экипаж и,
уже нигде
не останавливаясь, отправились домой, в Марьино, куда и прибыли благополучно на следующий день вечером. В продолжение всей дороги ни
тот, ни другой
не упомянул даже имени Одинцовой; Базаров в особенности почти
не раскрывал рта и все глядел в сторону, прочь от дороги, с каким-то ожесточенным напряжением.
С Павлом Петровичем он
уже не спорил,
тем более что
тот в его присутствии принимал чересчур аристократический вид и выражал свои мнения более звуками, чем словами.
Во время обедов и ужинов он старался направлять речь на физику, геологию или химию, так как все другие предметы, даже хозяйственные,
не говоря
уже о политических, могли повести если
не к столкновениям,
то ко взаимному неудовольствию.
— Я их теперь нарвала, а
то станет жарко и выйти нельзя. Только теперь и дышишь. Совсем я расслабела от этого жару.
Уж я боюсь,
не заболею ли я?
— Лекарская? — повторила Фенечка и повернулась к нему. — А знаете что? Ведь с
тех пор, как вы мне
те капельки дали, помните?
уж как Митя спит хорошо! Я
уж и
не придумаю, как мне вас благодарить; такой вы добрый, право.
— Я Николая Петровича одного на свете люблю и век любить буду! — проговорила с внезапною силой Фенечка, между
тем как рыданья так и поднимали ее горло, — а что вы видели, так я на Страшном суде скажу, что вины моей в
том нет и
не было, и
уж лучше мне умереть сейчас, коли меня в таком деле подозревать могут, что я перед моим благодетелем, Николаем Петровичем…
— А я, напротив, уверен, что я прав, — возразил Аркадий. — И к чему ты притворяешься?
Уж коли на
то пошло, разве ты сам
не для нее сюда приехал?
Анна Сергеевна
не любила посещать это место с
тех пор, как увидала там
ужа; но Катя часто приходила садиться на большую каменную скамью, устроенную под одною из ниш.
Кроме
того,
уже накануне вечером Анна Сергеевна была
не в духе; да и сама Катя чувствовала смущение, точно сознавала вину за собою.
— Есть, Аркадий, есть у меня другие слова, только я их
не выскажу, потому что это романтизм, — это значит: рассыропиться. А ты поскорее женись; да своим гнездом обзаведись, да наделай детей побольше. Умницы они будут
уже потому, что вовремя они родятся,
не то что мы с тобой. Эге! я вижу, лошади готовы. Пора! Со всеми я простился… Ну что ж? обняться, что ли?
«Енюшенька!» — бывало скажет она, — а
тот еще
не успеет оглянуться, как
уж она перебирает шнурками ридикюля и лепечет: «Ничего, ничего, я так», — а потом отправится к Василию Ивановичу и говорит ему, подперши щеку: «Как бы, голубчик, узнать: чего Енюша желает сегодня к обеду, щей или борщу?
Базаров
уже не вставал в
тот день и всю ночь провел в тяжелой, полузабывчивой дремоте.