Неточные совпадения
На улице жара стояла страшная, к
тому же духота, толкотня, всюду известка, леса, кирпич, пыль и
та особенная летняя вонь, столь известная каждому петербуржцу,
не имеющему возможности нанять дачу, — все это разом неприятно потрясло и без
того уже расстроенные нервы юноши.
Раскольников
не привык к толпе и, как
уже сказано, бежал всякого общества, особенно в последнее время. Но теперь его вдруг что-то потянуло к людям. Что-то совершалось в нем как бы новое, и вместе с
тем ощутилась какая-то жажда людей. Он так устал от целого месяца этой сосредоточенной тоски своей и мрачного возбуждения, что хотя одну минуту хотелось ему вздохнуть в другом мире, хотя бы в каком бы
то ни было, и, несмотря на всю грязь обстановки, он с удовольствием оставался теперь в распивочной.
Пробовал я с ней, года четыре
тому, географию и всемирную историю проходить; но как я сам был некрепок, да и приличных к
тому руководств
не имелось, ибо какие имевшиеся книжки… гм!.. ну, их
уже теперь и нет, этих книжек,
то тем и кончилось все обучение.
— С
тех пор, государь мой, — продолжал он после некоторого молчания, — с
тех пор, по одному неблагоприятному случаю и по донесению неблагонамеренных лиц, — чему особенно способствовала Дарья Францовна, за
то будто бы, что ей в надлежащем почтении манкировали, — с
тех пор дочь моя, Софья Семеновна, желтый билет принуждена была получить, и
уже вместе с нами по случаю сему
не могла оставаться.
«Я, конечно, говорит, Семен Захарыч, помня ваши заслуги, и хотя вы и придерживались этой легкомысленной слабости, но как
уж вы теперь обещаетесь, и что сверх
того без вас у нас худо пошло (слышите, слышите!),
то и надеюсь, говорит, теперь на ваше благородное слово»,
то есть все это, я вам скажу, взяла да и выдумала, и
не то чтоб из легкомыслия, для одной похвальбы-с!
Ну-с, государь ты мой (Мармеладов вдруг как будто вздрогнул, поднял голову и в упор посмотрел на своего слушателя), ну-с, а на другой же день, после всех сих мечтаний (
то есть это будет ровно пять суток назад
тому) к вечеру, я хитрым обманом, как тать в нощи, похитил у Катерины Ивановны от сундука ее ключ, вынул, что осталось из принесенного жалованья, сколько всего
уж не помню, и вот-с, глядите на меня, все!
Потому, как если Соня
не накормила,
то…
уж не знаю что!
не знаю!
Но, рассудив, что взять назад
уже невозможно и что все-таки он и без
того бы
не взял, он махнул рукой и пошел на свою квартиру.
Мебель соответствовала помещению: было три старых стула,
не совсем исправных, крашеный стол в углу, на котором лежало несколько тетрадей и книг;
уже по
тому одному, как они были запылены, видно было, что до них давно
уже не касалась ничья рука; и, наконец, неуклюжая большая софа, занимавшая чуть
не всю стену и половину ширины всей комнаты, когда-то обитая ситцем, но теперь в лохмотьях, и служившая постелью Раскольникову.
И что это она пишет мне: «Люби Дуню, Родя, а она тебя больше себя самой любит»;
уж не угрызения ли совести ее самое втайне мучат, за
то, что дочерью сыну согласилась пожертвовать.
Ведь она хлеб черный один будет есть да водой запивать, а
уж душу свою
не продаст, а
уж нравственную свободу свою
не отдаст за комфорт; за весь Шлезвиг-Гольштейн
не отдаст,
не то что за господина Лужина.
Нет, Дуня
не та была, сколько я знал, и… ну да
уж, конечно,
не изменилась и теперь!..
Вдруг он вздрогнул: одна, тоже вчерашняя, мысль опять пронеслась в его голове. Но вздрогнул он
не оттого, что пронеслась эта мысль. Он ведь знал, он предчувствовал, что она непременно «пронесется», и
уже ждал ее; да и мысль эта была совсем
не вчерашняя. Но разница была в
том, что месяц назад, и даже вчера еще, она была только мечтой, а теперь… теперь явилась вдруг
не мечтой, а в каком-то новом, грозном и совсем незнакомом ему виде, и он вдруг сам сознал это… Ему стукнуло в голову, и потемнело в глазах.
«Гм… к Разумихину, — проговорил он вдруг совершенно спокойно, как бы в смысле окончательного решения, — к Разумихину я пойду, это конечно… но —
не теперь… Я к нему… на другой день после
того пойду, когда
уже то будет кончено и когда все по-новому пойдет…»
…Он бежит подле лошадки, он забегает вперед, он видит, как ее секут по глазам, по самым глазам! Он плачет. Сердце в нем поднимается, слезы текут. Один из секущих задевает его по лицу; он
не чувствует, он ломает свои руки, кричит, бросается к седому старику с седою бородой, который качает головой и осуждает все это. Одна баба берет его за руку и хочет увесть; но он вырывается и опять бежит к лошадке.
Та уже при последних усилиях, но еще раз начинает лягаться.
Конечно, все это были самые обыкновенные и самые частые,
не раз
уже слышанные им, в других только формах и на другие
темы, молодые разговоры и мысли.
И если бы даже случилось когда-нибудь так, что
уже все до последней точки было бы им разобрано и решено окончательно и сомнений
не оставалось бы
уже более никаких, —
то тут-то бы, кажется, он и отказался от всего, как от нелепости, чудовищности и невозможности.
А между
тем, казалось бы, весь анализ, в смысле нравственного разрешения вопроса, был
уже им покончен: казуистика его выточилась, как бритва, и сам в себе он
уже не находил сознательных возражений.
«Так, верно,
те, которых ведут на казнь, прилепливаются мыслями ко всем предметам, которые им встречаются на дороге», — мелькнуло у него в голове, но только мелькнуло, как молния; он сам поскорей погасил эту мысль… Но вот
уже и близко, вот и дом, вот и ворота. Где-то вдруг часы пробили один удар. «Что это, неужели половина восьмого? Быть
не может, верно, бегут!»
Старуха взглянула было на заклад, но тотчас же уставилась глазами прямо в глаза незваному гостю. Она смотрела внимательно, злобно и недоверчиво. Прошло с минуту; ему показалось даже в ее глазах что-то вроде насмешки, как будто она
уже обо всем догадалась. Он чувствовал, что теряется, что ему почти страшно, до
того страшно, что, кажется, смотри она так,
не говори ни слова еще с полминуты,
то он бы убежал от нее.
Он очень хорошо знал, он отлично хорошо знал, что они в это мгновение
уже в квартире, что очень удивились, видя, что она отперта, тогда как сейчас была заперта, что они
уже смотрят на тела и что пройдет
не больше минуты, как они догадаются и совершенно сообразят, что тут только что был убийца и успел куда-нибудь спрятаться, проскользнуть мимо них, убежать; догадаются, пожалуй, и о
том, что он в пустой квартире сидел, пока они вверх проходили.
Не в полной памяти прошел он и в ворота своего дома; по крайней мере, он
уже прошел на лестницу и тогда только вспомнил о топоре. А между
тем предстояла очень важная задача: положить его обратно, и как можно незаметнее. Конечно, он
уже не в силах был сообразить, что, может быть, гораздо лучше было бы ему совсем
не класть топора на прежнее место, а подбросить его, хотя потом, куда-нибудь на чужой двор.
— Да
уж не вставай, — продолжала Настасья, разжалобясь и видя, что он спускает с дивана ноги. — Болен, так и
не ходи:
не сгорит. Что у
те в руках-то?
«Денег? Каких денег? — думал Раскольников, — но… стало быть,
уж наверно
не то!» И он вздрогнул от радости. Ему стало вдруг ужасно, невыразимо легко. Все с плеч слетело.
— Это
уж не наше дело. А к нам вот поступило ко взысканию просроченное и законно протестованное заемное письмо в сто пятнадцать рублей, выданное вами вдове, коллежской асессорше Зарницыной, назад
тому девять месяцев, а от вдовы Зарницыной перешедшее уплатою к надворному советнику Чебарову, мы и приглашаем вас посему к отзыву.
— Позвольте, позвольте, я с вами совершенно согласен, но позвольте и мне разъяснить, — подхватил опять Раскольников, обращаясь
не к письмоводителю, а все к Никодиму Фомичу, но стараясь всеми силами обращаться тоже и к Илье Петровичу, хотя
тот упорно делал вид, что роется в бумагах и презрительно
не обращает на него внимания, — позвольте и мне с своей стороны разъяснить, что я живу у ней
уж около трех лет, с самого приезда из провинции и прежде… прежде… впрочем, отчего ж мне и
не признаться в свою очередь, с самого начала я дал обещание, что женюсь на ее дочери, обещание словесное, совершенно свободное…
Не то чтоб он понимал, но он ясно ощущал, всею силою ощущения, что
не только с чувствительными экспансивностями, как давеча, но даже с чем бы
то ни было ему
уже нельзя более обращаться к этим людям в квартальной конторе, и будь это всё его родные братья и сестры, а
не квартальные поручики,
то и тогда ему совершенно незачем было бы обращаться к ним и даже ни в каком случае жизни; он никогда еще до сей минуты
не испытывал подобного странного и ужасного ощущения.
Да, это так; это все так. Он, впрочем, это и прежде знал, и совсем это
не новый вопрос для него; и когда ночью решено было в воду кинуть,
то решено было безо всякого колебания и возражения, а так, как будто так
тому и следует быть, как будто иначе и быть невозможно… Да, он это все знал и все помнил; да чуть ли это
уже вчера
не было так решено, в
ту самую минуту, когда он над сундуком сидел и футляры из него таскал… А ведь так!..
Он остановился вдруг, когда вышел на набережную Малой Невы, на Васильевском острове, подле моста. «Вот тут он живет, в этом доме, — подумал он. — Что это, да никак я к Разумихину сам пришел! Опять
та же история, как тогда… А очень, однако же, любопытно: сам я пришел или просто шел, да сюда зашел? Все равно; сказал я… третьего дня… что к нему после
того на другой день пойду, ну что ж, и пойду! Будто
уж я и
не могу теперь зайти…»
— Нет,
не брежу… — Раскольников встал с дивана. Подымаясь к Разумихину, он
не подумал о
том, что с ним, стало быть, лицом к лицу сойтись должен. Теперь же, в одно мгновение, догадался он,
уже на опыте, что всего менее расположен, в эту минуту, сходиться лицом к лицу с кем бы
то ни было в целом свете. Вся желчь поднялась в нем. Он чуть
не захлебнулся от злобы на себя самого, только что переступил порог Разумихина.
Он, однако ж,
не то чтоб
уж был совсем в беспамятстве во все время болезни: это было лихорадочное состояние, с бредом и полусознанием.
Заметь себе, Родя, из ихней конторы
уж второй раз приходят; только прежде
не этот приходил, а другой, и мы с
тем объяснялись.
Правда, вот он на диване лежит, под одеялом, но
уж до
того затерся и загрязнился с
тех пор, что
уж, конечно, Заметов ничего
не мог рассмотреть.
Нынче летний сезон, я и покупку летнюю сделал, потому к осени сезон и без
того более теплой материи потребует, так придется ж бросать…
тем более что все это тогда
уж успеет само разрушиться, если
не от усилившейся роскоши, так от внутренних неустройств.
— Кой черт улики! А впрочем, именно по улике, да улика-то эта
не улика, вот что требуется доказать! Это точь-в-точь как сначала они забрали и заподозрили этих, как бишь их… Коха да Пестрякова. Тьфу! Как это все глупо делается, даже вчуже гадко становится! Пестряков-то, может, сегодня ко мне зайдет… Кстати, Родя, ты эту штуку
уж знаешь, еще до болезни случилось, ровно накануне
того, как ты в обморок в конторе упал, когда там про это рассказывали…
Это был господин немолодых
уже лет, чопорный, осанистый, с осторожною и брюзгливою физиономией, который начал
тем, что остановился в дверях, озираясь кругом с обидно-нескрываемым удивлением и как будто спрашивал взглядами: «Куда ж это я попал?» Недоверчиво и даже с аффектацией [С аффектацией — с неестественным, подчеркнутым выражением чувств (от фр. affecter — делать что-либо искусственным).] некоторого испуга, чуть ли даже
не оскорбления, озирал он тесную и низкую «морскую каюту» Раскольникова.
— Вы, впрочем,
не конфузьтесь, — брякнул
тот, — Родя пятый день
уже болен и три дня бредил, а теперь очнулся и даже ел с аппетитом. Это вот его доктор сидит, только что его осмотрел, а я товарищ Родькин, тоже бывший студент, и теперь вот с ним нянчусь; так вы нас
не считайте и
не стесняйтесь, а продолжайте, что вам там надо.
— Жалею весьма и весьма, что нахожу вас в таком положении, — начал он снова, с усилием прерывая молчание. — Если б знал о вашем нездоровье, зашел бы раньше. Но, знаете, хлопоты!.. Имею к
тому же весьма важное дело по моей адвокатской части в сенате.
Не упоминаю
уже о
тех заботах, которые и вы угадаете. Ваших,
то есть мамашу и сестрицу, жду с часу на час…
— Я, конечно,
не мог собрать стольких сведений, так как и сам человек новый, — щекотливо возразил Петр Петрович, — но, впрочем, две весьма и весьма чистенькие комнатки, а так как это на весьма короткий срок… Я приискал
уже настоящую,
то есть будущую нашу квартиру, — оборотился он к Раскольникову, — и теперь ее отделывают; а покамест и сам теснюсь в нумерах, два шага отсюда, у госпожи Липпевехзель, в квартире одного моего молодого друга, Андрея Семеныча Лебезятникова; он-то мне и дом Бакалеева указал…
Стало быть, приобретая единственно и исключительно себе, я именно
тем самым приобретаю как бы и всем и веду к
тому, чтобы ближний получил несколько более рваного кафтана, и
уже не от частных, единичных щедрот, а вследствие всеобщего преуспеяния.
Не говорю
уже о
том, что преступления в низшем классе, в последние лет пять, увеличились;
не говорю о повсеместных и беспрерывных грабежах и пожарах; страннее всего
то для меня, что преступления и в высших классах таким же образом увеличиваются, и, так сказать, параллельно.
— Из шестого! Ax ты, мой воробушек! С пробором, в перстнях — богатый человек! Фу, какой миленький мальчик! — Тут Раскольников залился нервным смехом, прямо в лицо Заметову.
Тот отшатнулся, и
не то чтоб обиделся, а
уж очень удивился.
— Батюшки! — причитал кучер, — как тут усмотреть! Коли б я гнал али б
не кричал ему, а
то ехал
не поспешно, равномерно. Все видели: люди ложь, и я
то ж. Пьяный свечки
не поставит — известно!.. Вижу его, улицу переходит, шатается, чуть
не валится, — крикнул одноважды, да в другой, да в третий, да и придержал лошадей; а он прямехонько им под ноги так и пал!
Уж нарочно, что ль, он аль
уж очень был нетверез… Лошади-то молодые, пужливые, — дернули, а он вскричал — они пуще… вот и беда.
Это ночное мытье производилось самою Катериной Ивановной, собственноручно, по крайней мере два раза в неделю, а иногда и чаще, ибо дошли до
того, что переменного белья
уже совсем почти
не было, и было у каждого члена семейства по одному только экземпляру, а Катерина Ивановна
не могла выносить нечистоты и лучше соглашалась мучить себя по ночам и
не по силам, когда все спят, чтоб успеть к утру просушить мокрое белье на протянутой веревке и подать чистое, чем видеть грязь в доме.
— Эх, батюшка! Слова да слова одни! Простить! Вот он пришел бы сегодня пьяный, как бы
не раздавили-то, рубашка-то на нем одна, вся заношенная, да в лохмотьях, так он бы завалился дрыхнуть, а я бы до рассвета в воде полоскалась, обноски бы его да детские мыла, да потом высушила бы за окном, да тут же, как рассветет, и штопать бы села, — вот моя и ночь!.. Так чего
уж тут про прощение говорить! И
то простила!
Гордость и самоуверенность нарастали в нем каждую минуту;
уже в следующую минуту это становился
не тот человек, что был в предыдущую.
И, схватив за руку Дунечку так, что чуть
не вывернул ей руки, он пригнул ее посмотреть на
то, что «вот
уж он и очнулся». И мать и сестра смотрели на Разумихина как на провидение, с умилением и благодарностью; они
уже слышали от Настасьи, чем был для их Роди, во все время болезни, этот «расторопный молодой человек», как назвала его, в
тот же вечер, в интимном разговоре с Дуней, сама Пульхерия Александровна Раскольникова.
— И всё дело испортите! — тоже прошептал, из себя выходя, Разумихин, — выйдемте хоть на лестницу. Настасья, свети! Клянусь вам, — продолжал он полушепотом,
уж на лестнице, — что давеча нас, меня и доктора, чуть
не прибил! Понимаете вы это! Самого доктора! И
тот уступил, чтобы
не раздражать, и ушел, а я внизу остался стеречь, а он тут оделся и улизнул. И теперь улизнет, коли раздражать будете, ночью-то, да что-нибудь и сделает над собой…
Пульхерия Александровна, вся встревоженная мыслию о своем Роде, хоть и чувствовала, что молодой человек очень
уж эксцентричен и слишком
уж больно жмет ей руку, но так как в
то же время он был для нее провидением,
то и
не хотела замечать всех этих эксцентрических подробностей.
Всякий должен быть порядочный человек, да еще почище, и… и все-таки (он помнит это) были и за ним такие делишки…
не то чтоб
уж бесчестные, ну да однако ж!..