Неточные совпадения
— Ну вот, а ты
и веришь, — оживленно
говорил Рутилов. — Сказать все можно. А ты сам отчего к княгине
не явился?
— Да уж на этот счет ты
не беспокойся, — горячо
говорил Рутилов. — Они
и теперь барышни пухленькие, а если
не совсем вошли в объем, так это только до поры до времени. Выйдут замуж,
и они раздобреют, как старшая. Лариса-то у нас, сам знаешь, какая кулебяка стала.
Она курила папироску в черешневом темном мундштуке
и улыбалась слегка, словно знала такое, чего
не говорят, но чему улыбаются.
Марта смеялась тоненьким, радостным смехом, как смеются благонравные дети. Вершина рассказала все быстро
и однообразно, словно высыпала, — как она всегда
говорила, —
и разом замолчала, сидела
и улыбалась краем рта,
и оттого все ее смуглое
и сухое лицо пошло в складки,
и черноватые от курева зубы слегка приоткрылись. Передонов подумал
и вдруг захохотал. Он всегда
не сразу отзывался на то, что казалось ему смешным, — медленны
и тупы были его восприятия.
— Только мы ей
не говорим, что мы выедем, — сказал Передонов
и при этом понизил голос. — Найдем квартиру
и поедем, а ей
не говорим.
Марта послушно вышла. Она поняла, что Вершина хочет
говорить с Передоновым,
и была рада, ленивая, что
не к спеху.
—
Не о всякой
и речь, — быстро
говорила Вершина. — Да вам ведь
не за приданым гнаться, была бы девушка хорошая. Вы сами получаете достаточно, слава богу.
Вершина была уверена, что Передонов уходит потому, что она задела его за живое,
и что он из нерешительности только
не хочет
говорить теперь о Марте.
— Позвольте, Ардальон Борисыч, — визгливым
и смеющимся голосом
говорил Володин, — это, может быть, на вашей родине изволят кушать дохлых кошек, этого мы
не будем касаться, а только ерлов вы никогда
не кушали.
— Что ты, Иринья Степановна, — дрожащим голосом
говорила Варвара, — мы
и не думаем, полно тебе петрушку валять.
— Нет,
не замолчу, — злорадно крикнула Ершова
и опять обратилась к Преполовенской. — Что она с вашим мужем будто живет, ваша сестра, вот что она мне
говорила, паскудная.
— Она врет, вы ей
не верьте. Я только раз сказал при ней, что вы — дура, да
и то со злости, а больше, ей-богу, ничего
не говорил, — это она сама сочинила.
— Уйдет иногда к ночи, а я заснуть
не могу, —
говорила Варвара. — Кто его знает, может быть, венчается где-нибудь. Иногда всю ночь промаешься. Все на него зарятся:
и Рутиловские три кобылы, — ведь они всем на шею вешаются, —
и Женька толсторожая.
Людмила выглядывала тайком в окно, стараясь услышать, что
говорят, но ничего
не услышала. Вот прозвучали шаги по мосткам на дворе. Сестры притихли
и сидели взволнованные
и смущенные. Вошел Рутилов
и объявил...
— Ну да, пойду
и возьму с него штраф.
И он еще от нас
не уйдет, —
говорил Рутилов, стараясь сохранить уверенный тон, но чувствуя себя очень неловко.
Передонова томила тоска. Уже
и карамелек
не было в кармане,
и это его опечалило
и раздосадовало. Рутилов почти всю дорогу
говорил один, — продолжал выхвалять сестер. Передонов только однажды вступил в разговор. Он сердито спросил...
И, раз начавши
говорить, уже он
не мог остановиться
и все на разные лады пересказывал одно
и то же, пока его
не перебил кто-то, заговорив о другом. Тогда он опять погрузился в молчание.
Передонов сердито молчал
и пил чай с блюдечка, налегая на стол локтями. Он думал, что в доме будущего инспектора
не подобает непочтительно
говорить о вельможах. Он злился на Грушину. Еще досадовал его
и был ему подозрителен Володин: что-то уж слишком часто называл он Передонова будущим инспектором. Один раз Передонов даже сказал Володину...
— Ну, если по дружбе, то я рад, я очень рад, —
говорил Володин с радостным
и глупым смехом, сдавая карты, — ты хороший человек, Ардаша,
и я тебя очень даже люблю. А если бы
не по дружбе, то это был бы другой разговор. А если по дружбе, то я рад. Я тебе туза сдал за это, — сказал Володин
и открыл козыря.
— Ну, что крепость, — пробормотал он, — до этого далеко, а только вообще про меня всякие глупости
говорят, так это больше из зависти. Вы ничему такому
не верьте. Это они доносят, чтоб от себя отвести подозрение, а я
и сам могу донести.
Сообразно с этим Нартанович так
и держал себя: был любезен, даже слишком любезен в обращении, никогда притом
не утрачивал шляхетского своего гонора
и говорил лишь самое необходимое, как бы из боязни в лишних разговорах обнаружить что-нибудь лишь ему одному принадлежащее.
Передонов
говорил иногда «ты» гимназистам
не из дворян; дворянам же он всегда
говорил «вы». Он узнавал в канцелярии, кто какого сословия,
и его память цепко держалась за эти различия.
— Про меня в городе всякий вздор мелют, — угрюмо
говорил Передонов, — чего
и не было, наплетут.
— Ну, а в старших классах они сами все знают, — сказал Передонов, — да я
и там худых слов
не говорю.
—
И еще про меня худо
говорят. — продолжал Передонов, — что я с Варварой живу.
Говорят, что она мне
не сестра, а любовница. А она мне, ей-богу, сестра, только дальняя, четвероюродная, на таких можно венчаться. Я с нею
и повенчаюсь.
Скучаев
говорил и все больше запутывался в своих мыслях,
и ему казалось, что никогда
не кончится ползущая с его языка канитель.
И он оборвал свою речь
и тоскливо подумал...
— Есть циркуляр, чтоб всякой швали
не пускать, а он по-своему, — жаловался Передонов, — почти никому
не отказывает. У нас,
говорит, дешевая жизнь в городе, а гимназистов,
говорит,
и так мало. Что ж что мало?
И еще бы пусть было меньше. А то одних тетрадок
не напоправляешься. Книги некогда прочесть. А они нарочно в сочинениях сомнительные слова пишут, — все с Гротом приходится справляться.
— Какой же я нигилист? —
говорил Передонов, — даже смешно. У меня есть фуражка с кокардою, а только я ее
не всегда надеваю, — так
и он шляпу носит. А что у меня Мицкевич висит, так я его за стихи повесил, а
не за то, что он бунтовал. А я
и не читал его «Колокола».
— Вот обо мне всякие слухи ходят, так я, как дворянин, обращаюсь к вам. Про меня всякий вздор
говорят, ваше превосходительство, чего
и не было.
— Там учителя — нигилисты, —
говорил Передонов, — а учительницы в бога
не верят. Они в церкви стоят
и сморкаются.
Верига подумал, что ему
и не надо знать, кто именно
говорит: ведь он еще
не губернатор. Он опять вступил в роль предводителя
и произнес речь, которую Передонов выслушал, страшась
и тоскуя...
— Там у меня есть протекция, —
говорил Передонов, — а только вот здесь директор пакостит, да
и другие тоже. Всякую ерунду распускают. Так уж, в случае каких справок об мне, я вот вас предупреждаю, что это все вздор обо мне
говорят. Вы этим господам
не верьте.
— Мне, Ардальон Борисыч, нет времени особенно углубляться в городские отношения
и слухи, я по горло завален делом. Если бы жена
не помогала, то я
не знаю, как бы справился. Я нигде
не бываю, никого
не вижу, ничего
не слышу. Но я вполне уверен, что все это, что о вас
говорят, — я ничего
не слышал, поверьте чести, — все это вздор, вполне верю. Но это место
не от одного меня зависит.
— Лучше совсем ничего ему об этом
не говорить, как будто
и места нет.
Передонов
не понимал, о каком вопросе
говорит Кириллов,
и чувствовал тоску
и страх. А Кириллов
говорил...
— Болтают нивесть что, —
говорил Передонов, — чего
и не было. А я сам могу донести. Я ничего такого, а за ними я знаю. Только я
не хочу. Они за глаза всякую ерунду
говорят, а в глаза смеются. Согласитесь сами, в моем положении это щекотливо. У меня протекция, а они гадят. Они совершенно напрасно меня выслеживают, только время теряют, а меня стесняют. Куда ни пойдешь, а уж по всему городу известно. Так уж я надеюсь, что в случае чего вы меня поддержите.
И он долго
говорил о молодых людях, по почему-то
не хотел назвать Володина. Про полицейских же молодых людей он сказал на всякий случай, чтоб Миньчуков понял, что у него
и относительно служащих в полиции есть кое-какие неблагоприятные сведения. Миньчуков решил, что Передонов намекает на двух молодых чиновников полицейского управления: молоденькие, смешливые, ухаживают за барышнями. Смущение
и явный страх Передонова заражал невольно
и Миньчукова.
— Голубчик Варвара Дмитриевна, чего я
не узнаю! Я всех в уезде знаю. Как же, ведь это всем известно, что у них еще мальчик дома живет, таких же лет, как этот. Отчего же они
не отдали их вместе в гимназию?
Говорят, что он летом болен был, так один год отдохнет, а потом опять поступит в гимназию. Но все это вздор, — это-то
и есть гимназист.
И опять же известно, что у них была барышня, а они
говорят, что она замуж вышла
и на Кавказ уехала.
И опять врут, ничего она
не уехала, а живет здесь под видом мальчика.
— Клавдюшка, Клавдюшка! — закричала Варвара: — вот барин
говорит, что он
и не видел изюма, — значит, ты его
и тогда уже припрятала куда-то.
— Нет,
не девчонка, — сказал Саша
и вдруг, сердясь на себя за свою застенчивость, спросил зазвеневшим голосом: — чем это я похож на девчонку? Это у вас гимназисты такие, придумали дразнить за то, что я дурных слов боюсь; я
не привык их
говорить, мне ни за что
не сказать, да
и зачем
говорить гадости?
— Я ничего, — рыдая, ответил Саша, — я ничего
не сделал худого. Они меня за то
и дразнят, что я
не могу худых слов
говорить.
—
И вы
не говорите, что это я сказал, — обратился Передонов к Марте.
Мальчики стали снова запираться. Их отвели в чулан — сечь.
Не стерпевши боли, они повинились. Но
и признавшись,
не хотели было
говорить, от кого получили за это деньги.
Открыто этого
не говорили, но уже
и не спорили с Передоновым
и ограничивались нерешительными
и двусмысленными ответами: каждый боялся, что его сочтут глупым, если он станет спорить, а вдруг окажется, что это — правда.
Многим хотелось бы услышать, что
говорит об этом директор, но директор, сверх обыкновения, вовсе
не выходил сегодня из своей квартиры, только прошел, сильно запоздав, на своей единственный в тот день урок в шестом классе, просидел там лишних пять минут
и ушел прямо к себе, никому
не показавшись.
А на уроках у Передонова в последнее время действительно много смеялись, —
и не потому, чтобы это ему нравилось. Напротив, детский смех раздражал Передонова. Но он
не мог удержаться, чтобы
не говорить чего-нибудь лишнего, непристойного: то расскажет глупый анекдот, то примется дразнить кого-нибудь посмирнее. Всегда в классе находилось несколько таких, которые рады были случаю произвести беспорядок, —
и при каждой выходке Передонова подымали неистовый хохот.
Поручик глубоко презирал в душе гимназистов, у которых, по его мнению,
не было
и не могло быть военной выправки. Если бы это были кадеты, то он прямо сказал бы, что о них думает. Но об этих увальнях
не стоило
говорить неприятной правды человеку, от которого зависели его уроки.
—
Поговорим спокойно, Пыльников. Вы
и сами можете
не знать действительного состояния вашего здоровья: вы — мальчик старательный
и хороший во всех отношениях, поэтому для меня вполне понятно, что вы
не хотели просить увольнения от уроков гимнастики. Кстати, я просил сегодня Евгения Ивановича притти ко мне, так как
и сам чувствую себя дурно. Вот он кстати
и вас посмотрит. Надеюсь, вы ничего
не имеете против этого?
Володин исправно ходил к Адаменкам на уроки. Мечты его о том, что барышня станет его угощать кофейком,
не осуществились. Его каждый раз провожали прямо в покойчик, назначенный для ручного труда. Миша обыкновенно уже стоял в сером холщевом переднике у верстака, приготовив потребное для урока. Все, что Володин приказывал, он исполнял радушно, но без охоты. Чтобы поменьше работать, Миша старался втянуть Володина в разговор. Володин хотел быть добросовестным
и не поддавался. Он
говорил...
Миша легонько вздыхал
и принимался за дело, но по окончании урока у него уже
не являлось желания потолковать: он
говорил, что некогда, что много задано. Иногда на урок приходила
и Надежда посмотреть, как Миша занимается. Миша заметил, —
и пользовался этим, — что при ней Володин легче поддается на разговоры. Однако Надежда, как только увидит, что Миша
не работает, немедленно замечает ему...
Неточные совпадения
Тоска любви Татьяну гонит, //
И в сад идет она грустить, //
И вдруг недвижны очи клонит, //
И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, //
И в слухе шум,
и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, //
И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте
не спит //
И тихо с няней
говорит:
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит
не шутя //
И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит она: отложим — // Любви мы цену тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей //
И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута;
не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет
и шумит… // «Погибну, — Таня
говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я
не ропщу: зачем роптать? //
Не может он мне счастья дать».
«
Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти
не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «
Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах!
не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он
не говорил ни слова, // Чтоб он
не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их
и перечесть». —