Неточные совпадения
Да, это
так. Даже руки
мне порядком на прощанье не пожал, а просто ручкой сделал, как будто говорил: «Готов
я помочь, однако пора бы к тебе, сахар медович, понять, что знакомство твое — не ахти благостыня какая!»
Я, конечно, не буду уверять, что он именно
так думал, но что он инстинктивно гак чувствовал и что именно это чувство сообщило его появлению ту печать торопливости, которая
меня поразила, — в этом
я нимало не сомневаюсь.
Я задумался. Обыкновенно
я пью чай, но нынче все
так было необыкновенно, что захотелось и тут отличиться. Дай-ко,
думаю, кофейку хвачу!
— Вот какой столб был! До неба рукой доставал — и вдруг рухнул! — воскликнул
я в умилении, —
я, впрочем,
думаю, что провидение не без умысла от времени до времени
такие зрелища допускает!
— Да, хорошо! однако, брат, и они… на замечании тоже! Как расходились мы,
так я заметил: нет-нет да и стоит, на всякий случай, городовой! И
такие пошли тут у них свистки, что
я, грешный человек,
подумал: а что, ежели «Черная шаль» тут только предлог один!
Когда же Глумов, с свойственною ему откровенностью, возражал: «а
я так просто
думаю, что ты с… с…», то он и этого не отрицал, а только с большею против прежнего торопливостью переносил лганье на другие предметы.
Но ежели
я таким образом
думаю, когда чувствую себя действительно виноватым, то понятно, как должна была претить
мне всякая запутанность теперь, когда
я сознавал себя вполне чистым и перед богом, и перед людьми.
— Право, иной раз думаешь-думаешь: ну, чего? И то переберешь, и другое припомнишь — все у нас есть! Ну, вы — умные люди! сами теперь по себе знаете! Жили вы прежде… что говорить, нехорошо жили! буйно! Одно слово — мерзко жили! Ну, и вам, разумеется, не потакали, потому что кто же за нехорошую жизнь похвалит! А теперь вот исправились, живете смирно, мило, благородно, — спрошу вас, потревожил ли вас кто-нибудь? А? что?
так ли
я говорю?
Признаюсь, и в моей голове блеснула та же мысль. Но
мне так горько было
думать, что потребуется «сие новое доказательство нашей благонадежности», что
я с удовольствием остановился на другом предположении, которое тоже имело за себя шансы вероятности.
Я дрогнул. Не то, чтобы
я вдруг получил вкус к ремеслу сыщика, но испытание, которое неминуемо повлек бы за собой отказ, было
так томительно, что
я невольно терялся. Притом же страсть Глумова к предположениям казалась
мне просто неуместною. Конечно, в жизни все следует предусматривать и на все рассчитывать, но есть вещи до того непредвидимые, что, как хочешь их предусматривай, хоть всю жизнь об них
думай, они и тогда не утратят характера непредвидимости. Стало быть, об чем же тут толковать?
И
так меня этот сон расстроил, что уж и не знаю, как с собой благороднее порешить: утопиться или повеситься?"Но новгородцы, видя, что у князя ихнего ум свободный, молчали, а про себя
думали: не ровен случай, и с петли сорвется, и из воды сух выйдет — как тут советовать!
Только всего промеж нас и было. Осмотрела она
меня — кажется, довольна осталась; и
я ее осмотрел: вижу, хоть и в летах особа, однако важных изъянов нет. Глаз у ней правый вытек — педагогический случай с одним"гостем"вышел —
так ведь для
меня не глаза нужны! Пришел
я домой и
думаю: не чаял, не гадал, а какой, можно сказать, оборот!
— Вот, брат, могли ли мы
думать, выходя сегодня утром, что все
так прекрасно устроится! — сказал
мне Глумов. — И с Балалайкиным покончили, и заблудшего друга обрели, а вдобавок еще и на"Устав"наскочили! Ведь этак, пожалуй, и мы с тобой косвенным образом любезному отечеству в кошель накласть сподобимся!
— И даже как,
я вам доложу! перешел он после того в другое ведомство,
думает: хоть там не выйдет ли чего к славе — и хоть ты что хошь!
Так в стыде и отошел в вечность!
— Слушай, друг! — поспешил поправиться Глумов, — ведь это
такой сюжет, что из него целый роман выкроить можно.
Я и заглавие придумал:"Плоды подчиненного распутства, или Смерть двух начальников и вызванное оною мероприятие со стороны третьего". Написать да фельетонцем в"Красе Демидрона"и пустить… а? как ты
думаешь, хозяева твои примут?
— Да ведь это именно настоящая трагедия и есть! — горячился
я, —
подумайте! разве не ужасно видеть эти легионы людей, которые всю жизнь ходят"промежду трагедиев" — и даже не понимают этого! Воля ваша, а это
такая трагедия — и притом не в одном, а в бесчисленном множестве актов, — об которой даже помыслить без содрогания трудно!
Говорили об этом и на конках, и в мелочных лавочках, и в дворницких, словом — везде, где современная внутренняя политика почерпает свои вдохновения. И странное дело! — хотя
я, как человек, кончивший курс наук в высшем учебном заведении, не верил этим рассказам, но все-таки инстинктивно чего-то ждал.
Думал: придут, заставят петь… сумею ли?
— И
я говорю, что глупо, да ведь разве
я это от себя выдумал?
Мне наплевать — только и всего. Ну, да довольно об этом.
Так вы об украшении шкуры не
думаете? Бескорыстие, значит, в предмете имеете? Прекрасно. И бескорыстие — полезная штука. Потому что из-под бескорыстия-то, смотрите, какие иногда перспективы выскакивают!..
Так по рукам, что ли?
Он волновался и беспокоился, хотя не мог сказать, об чем. По-видимому, что-то было для него ясно, только он не понимал, что именно. Оттого он и повторял
так настойчиво: нельзя-с! Еще родители его это слово повторяли, и
так как для них, действительно, было все ясно, то он
думал, что и ему, если он будет одно и то же слово долбить, когда-нибудь будет ясно. Но когда он увидел, что
я он ничего не понимает, и
я ничего не понимаю, то решился, как говорится,"положить
мне в рот".
— Уж коли на то пошло, — сказал он, —
так и
я свой секрет открою. Выдумал
я штуку одну. Не то чтобы особливую, но пользительную. Как вы
думаете, господа, ежели теперича по всей России обязательное страхование жизни ввести — выйдет из этого польза или нет?
— А
я так напротив
думаю, — объяснил он. — По-моему, всякое дело, ежели его благополучно свершить желают, непременно следует с интендантского управления начинать. Ближе к цели.
Иван Иваныч. Ежели приятнее в пруде — ступайте в пруд… Но ежели бы вам было приятнее возвратиться в реку — скажите! не стесняйтесь. (Головастики молчат.) Стало быть, в пруде лучше?
Так я и знал. Господин судебный пристав! оберите их и водворите в пруде… Это суд распоряжение делает, а как об этом другие прочие
думают — пускай при них и останется!
Лягушка. Только шумели они, шумели — слышу, еще кто-то пришел. А это карась. Спасайтесь, кричит, господа! сейчас вас ловить будут!
мне исправникова кухарка сказала, что и невода уж готовы! Ну, только что он это успел выговорить — все пискари
так и брызнули! И об Хворове позабыли… бегут!
Я было за ними — куда тебе! Ну, да ладно,
думаю, не далеко уйдете: щука-то — вот она! Потом уж
я слышала…
Нынче много
таких модников развелось, которые
думают: зачем
я в суд пойду? — лучше сам распоряжусь.
Опять водворилось молчание. Вдруг один из весьегонцев начал ожесточенно чесать себе поясницу, и на лице его
так ясно выступила мысль о персидском порошке, что
я невольно
подумал: вот-вот сейчас пойдет речь о Персии. Однако ж он только покраснел и промолчал: должно быть, посовестился, а может быть, и чесаться больше уж не требовалось.
—
Я думаю, — сказал Глумов, — великая монархиня взирает на нас с горних высот и говорит: как при
мне места сии изобиловали людьми благомыслящими,
так и ныне таковыми изобилуют, и впредь изобиловать будут!