Неточные совпадения
— А
хочешь,
я тебя, балбес, в Суздаль-монастырь сошлю? да, возьму и сошлю! И никто
меня за это не осудит, потому что
я мать: что
хочу, то над детьми и делаю! Сиди там да и жди, пока мать с отцом умрут, да имение свое тебе, шельмецу, предоставят.
— Намеднись Петр Дормидонтов из города приезжал. Заперлись, завещанье писали.
Я было у двери подслушать
хотел, да только и успел услышать: «а егоза неповиновение…» В это время слышу: потихоньку кресло отодвигают —
я как дам стрекача, только пятки засверкали! Да что ж, впрочем, подслушивай не подслушивай, а его — это непременно означает
меня! Ушлет она
меня к тотемским чудотворцам, как пить даст!
— Ну, вот видишь, а
я иду в ранжереи и тебя
хотела взять. А теперь…
—
Я казенный человек — не смеете вы
меня бить…
Я сам, коли
захочу, до начальства дойду… Не смеете вы! и без вас есть кому
меня бить!
— Не властна
я, голубчик, и не проси! — резонно говорит она, — кабы ты сам ко
мне не пожаловал, и
я бы тебя не ловила. И жил бы ты поживал тихохонько да смирнехонько в другом месте… вот хоть бы ты у экономических… Тебе бы там и хлебца, и молочка, и яишенки… Они люди вольные, сами себе господа, что
хотят, то и делают! А
я, мой друг, не властна!
я себя помню и знаю, что
я тоже слуга! И ты слуга, и
я слуга, только ты неверный слуга, а
я — верная!
— Что, уж и поговорить-то со
мной не
хочешь! — обижается старик, — ах, дьявол! именно дьявол!
— Покуда еще намерения такого не имею.
Я еще и сам, слава Богу… Разве лет через десять что будет. Да старший-то сын у
меня и пристрастия к духовному званию не имеет,
хочет по гражданской части идти. Урок, вишь, у какого-то начальника нашел, так тот его обнадеживает.
По наружности,
я делал все, что
хотел, но в действительности надо
мной тяготела та же невидимая сила, которая тяготела над всеми домочадцами и которой
я, в свою очередь, подчинялся безусловно.
Я не
хочу сказать этим, что сердце мое сделалось очагом любви к человечеству, но несомненно, что с этих пор обращение мое с домашней прислугой глубоко изменилось и что подлая крепостная номенклатура, которая дотоле оскверняла мой язык, исчезла навсегда.
Я даже могу с уверенностью утверждать, что момент этот имел несомненное влияние на весь позднейший склад моего миросозерцания.
— Это он, видно, моего «покойничка» видел! — И затем, обращаясь ко
мне, прибавила: — А тебе, мой друг, не следовало не в свое дело вмешиваться. В чужой монастырь с своим уставом не ходят. Девчонка провинилась, и
я ее наказала. Она моя, и
я что
хочу, то с ней и делаю. Так-то.
— Нет, смирился. Насчет этого пожаловаться не могу, благородно себя ведет. Ну, да ведь, мать моя, со
мною немного поговорит.
Я сейчас локти к лопаткам, да и к исправнику… Проявился, мол, бродяга, мужем моим себя называет… Делайте с ним, что
хотите, а он
мне не надобен!
Стало быть,
я теперь что
хочу, то с ним и делаю!
— Не знаете?.. и кому он деньги передавал, тоже не знаете? — продолжал домогаться Савельцев. — Ладно,
я вам ужо развяжу языки, а теперь
я с дороги устал, отдохнуть
хочу!
Словом сказать, уколы для помещичьего самолюбия встречались на каждом шагу,
хотя я должен сказать, что матушку не столько огорчали эти уколы, сколько бестолковая земельная чересполосица, которая мешала приняться вплотную за управление.
— Как же! дам
я ему у тетки родной в мундире ходить! — подхватила тетенька, — ужо по саду бегать будете, в земле вываляетесь — на что мундирчик похож будет! Вот
я тебе кацавейку старую дам, и ходи в ней на здоровье! а в праздник к обедне, коли
захочешь, во всем парате в церковь поедешь!
— Вы спросите, кому здесь не хорошо-то? Корм здесь вольный, раза четыре в день едят. А
захочешь еще поесть — ешь, сделай милость! Опять и свобода дана.
Я еще когда встал; и лошадей успел убрать, и в город с Акимом, здешним кучером, сходил, все закоулки обегал. Большой здесь город, народу на базаре, барок на реке — страсть! Аким-то, признаться,
мне рюмочку в трактире поднес, потому у тетеньки насчет этого строго.
В промежутках между едами мы с Сашей бегали по саду, ловили друг друга, перегонялись,
хотя, признаюсь, однообразие этих игр скоро
меня утомило. Саша заметила это.
—
Я, сестрица,
хочу профессором быть.
— Кости да кожа! И погулять вас не пускают, все в комнатах держат.
Хочешь,
я тебе лыжи сделаю. Вот снег нападет, все по очереди кататься будете.
Федос не противоречил и надел казакин,
хотя и неохотно.
Мне, впрочем, и самому показалось, что рубашка шла ему больше к лицу.
— Что Анна Павловна! Анна Павловна теперь сны веселые видит… Красавица!
хотите,
я для вас колесом через всю залу пройдусь?
— Так и есть! Так
я и знала, что он бунтовщик! — сказала она и, призвав Федоса, прикрикнула на него: — Ты что давеча Аришке про каторгу говорил?
Хочешь,
я тебя, как бунтовщика, в земский суд представлю!
Хотя я до тех пор не выезжал из деревни, но, собственно говоря, жил не в деревне, а в усадьбе, и потому казалось бы, что картина пробуждения деревни, никогда
мною не виденная, должна была бы заинтересовать
меня.
— А
я с тобой поиграть
хотел.
Звезда,
хотя бы и не особенно доброкачественная, считалась непременным условием генеральства, и
я помню действительного статского советника А., который терпел оттого, что имел только Анну на шее, вследствие чего ему подавали на званых обедах кушанье после других генералов.
—
Я говорю: иные любят ужинать… —
хочет объяснить отец.
В то время больших домов, с несколькими квартирами, в Москве почти не было, а переулки были сплошь застроены небольшими деревянными домами, принадлежавшими дворянам средней руки (об них только и идет речь в настоящем рассказе, потому что так называемая грибоедовская Москва, в которой преимущественно фигурировал высший московский круг,
мне совершенно неизвестна,
хотя несомненно, что в нравственном и умственном смысле она очень мало разнилась от Москвы, описываемой
мною).
— Не говорите! И то
хотела до завтра отложить… не могу! Так
я вас полюбила, Анна Павловна, так полюбила! Давно ли, кажется, мы знакомы, а так к вам и тянет!
—
Хочу я вас спросить, сударыня, — обращается он к сестрице, — в зале
я фортепьяно видел — это вы изволите музыкой заниматься?
Я — мать: что
хочу, то и сделаю.
— Ах, да! давно
хочу я тебя спросить, где у тебя брильянты? — начинает матушка, как будто ей только сейчас этот вопрос взбрел на ум.
Не могу с точностью определить, сколько зим сряду семейство наше ездило в Москву, но, во всяком случае, поездки эти, в матримониальном смысле, не принесли пользы. Женихи, с которыми
я сейчас познакомил читателя, были единственными, заслуживавшими название серьезных;
хотя же, кроме них, являлись и другие претенденты на руку сестрицы, но они принадлежали к той мелкотравчатой жениховской массе, на которую ни одна добрая мать для своей дочери не рассчитывает.
Хотя я уже говорил об этом предмете в начале настоящей хроники, но думаю, что не лишнее будет вкратце повторить сказанное,
хотя бы в виде предисловия к предстоящей портретной галерее «рабов». [Материал для этой галереи
я беру исключительно в дворовой среде. При этом, конечно, не обещаю, что исчерпаю все разнообразие типов, которыми обиловала малиновецкая дворня, а познакомлю лишь с теми личностями, которые почему-либо прочнее других удержались в моей памяти.]
Только к матушке она, кажется, питала не совсем приязненные чувства,
хотя и тут,
я уверен, всячески старалась подавлять свою нелюбовь.
— Стало быть, и ты будешь права? Тебе госпожа скажет: не болтай лишнего, долгоязычная! а ты ей в ответ: что
хотите, сударыня, делайте, хоть шкуру с
меня спустите,
я все с благодарностью приму, а молчать не буду!
— Иконостас — сам по себе, а и она работать должна. На-тко! явилась господский хлеб есть, пальцем о палец ударить не
хочет! Даром-то всякий умеет хлеб есть! И самовар с собой привезли — чаи да сахары… дворяне нашлись! Вот
я возьму да самовар-то отниму…
— И пускай. Пускай как
хотят тиранят, пускай хоть кожу с живой снимут —
я воли своей не отдам!
— А до тех пор отдам себя на волю Божию, — говорила она Акулине, — пусть батюшка Царь Небесный как рассудит, так со
мной и поступает!
Захочет — защитит
меня, не
захочет — отдаст на потеху сквернавцу!
Еще в моей памяти живы (
хотя я был тогда очень мал) девичники, которые весело справлялись в доме накануне свадьбы.
— Ничего; потерпят. Сейчас же пойду и распоряжусь. Ты,
я слышала, за старым барином посылал; открыться, что ли, ты ему
хотел?
Матушка выбирает
меня, и дело улаживается. [
Хотя я был малолетний, но в то время еще не существовало закона, запрещающего лицам, не достигшим совершеннолетия, воспринимать младенцев от купели.]
— Уж не
я ли? Да в здешней во всей округе ни одной деревни нет, в которой бы у
меня детей не было. Это хоть у кого
хочешь спроси.
— Ладно. У
меня чтобы всего, и ржи и овса — всего чтобы сам-сём было. Как
хочешь, так и распоряжайся,
я знать ничего не
хочу.
— Зачем прикидываться! Мы свое дело в открытую ведем; слава Богу, довольны, не жалуемся. А
я вот о чем вас
хотел, Федор Васильевич, просить: не пожалуете ли
мне сколько-нибудь должку?
— И больше пройдет — ничего не поделаешь. Приходи, когда деньги будут, — слова не скажу, отдам. Даже сам взаймы дам, коли попросишь.
Я, брат, простыня человек; есть у
меня деньги — бери; нет — не взыщи. И закона такого нет, чтобы деньги отдавать, когда их нет. Это хоть у кого
хочешь спроси. Корнеич! ты законы знаешь — есть такой закон, чтобы деньги платить, когда их нет?
— Вот что, сударь,
я вам предложить
хочу. Пустошоночка у вас есть, «Голубиное гнездо» называется. Вам она не к рукам, а
я бы в ней пользу нашел.
— А что
я тебе
хотела сказать! Хоть бы пять фунтиков сахарного вареньица сварить — не ровен час, хорошие гости приедут.
— Чем вас потчевать? — захлопотала вдова. — Мужчины,
я знаю, любят чай с ромом пить, а у нас, извините, не то что рому, и чаю в заводе нет. Не
хотите ли молочка?
— Действительно, тесновато, — всхлопотался он, — но
я к этим номерам привык, да и хозяин здешний хороший, справедливый человек.
Хочешь,
я соседний номер велю отворить, тогда у нас будут две комнаты, вместо одной.
— Милочка! друг мой! имей терпенье!
Мне обещали завтра же нас в центре города устроить. Номера чистые, и насчет обеда можно будет с хозяйкой условиться, ежели ты не
хочешь ходить в «Британию».