Неточные совпадения
Сам отец, видя возрастание семейного благосостояния, примирился с неудачным браком,
и хотя жил с женой несогласно, но в конце концов вполне подчинился ей.
Ибо
хотя старая злоба дня
и исчезла, но некоторые признаки убеждают, что, издыхая, она отравила своим ядом новую злобу дня
и что, несмотря на изменившиеся формы общественных отношений, сущность их остается нетронутою.
Думалось, что
хотя «час» еще
и не наступил, но непременно наступит,
и тогда разверзнется таинственная прорва, в которую придется валить, валить
и валить.
Хотя в нашем доме было достаточно комнат, больших, светлых
и с обильным содержанием воздуха, но это были комнаты парадные; дети же постоянно теснились: днем — в небольшой классной комнате, а ночью — в общей детской, тоже маленькой, с низким потолком
и в зимнее время вдобавок жарко натопленной.
Тем не менее,
хотя мы
и голодали, но у нас оставалось утешение: при отце мы могли роптать, тогда как при матушке малейшее слово неудовольствия сопровождалось немедленным
и жестоким возмездием.
— А
хочешь, я тебя, балбес, в Суздаль-монастырь сошлю? да, возьму
и сошлю!
И никто меня за это не осудит, потому что я мать: что
хочу, то над детьми
и делаю! Сиди там да
и жди, пока мать с отцом умрут, да имение свое тебе, шельмецу, предоставят.
В этом пункте матушка вынуждена была уступить отцу,
хотя Порфирий
и не был из числа любимчиков.
— Намеднись Петр Дормидонтов из города приезжал. Заперлись, завещанье писали. Я было у двери подслушать
хотел, да только
и успел услышать: «а егоза неповиновение…» В это время слышу: потихоньку кресло отодвигают — я как дам стрекача, только пятки засверкали! Да что ж, впрочем, подслушивай не подслушивай, а его — это непременно означает меня! Ушлет она меня к тотемским чудотворцам, как пить даст!
Хотя время еще раннее, но в рабочей комнате солнечные лучи уже начинают исподволь нагревать воздух. Впереди предвидится жаркий
и душный день. Беседа идет о том, какое барыня сделает распоряжение. Хорошо, ежели пошлют в лес за грибами или за ягодами, или нарядят в сад ягоды обирать; но беда, ежели на целый день за пяльцы да за коклюшки засадят — хоть умирай от жары
и духоты.
Он знает по-французски
и по-немецки,
хотя многое перезабыл.
Комната еще не выметена, горничная взбивает пуховики, в воздухе летают перья, пух; мухи не дают покоя; но барыня привыкла к духоте, ей
и теперь не душно,
хотя на лбу
и на открытой груди выступили капли пота.
Наконец все нужные дела прикончены. Анна Павловна припоминает, что она еще что-то
хотела сделать, да не сделала,
и наконец догадывается, что до сих пор сидит нечесаная. Но в эту минуту за дверьми раздается голос садовника...
— Ну, вот видишь, а я иду в ранжереи
и тебя
хотела взять. А теперь…
Как только персики начнут выходить в «косточку», так их тщательно пересчитывают, а затем уже всякий плод,
хотя бы
и не успевший дозреть, должен быть сохранен садовником
и подан барыне для учета.
Обед, сверх обыкновения, проходит благополучно.
И повару
и прислуге как-то удается не прогневить господ; даже Степан-балбес ускользает от наказания,
хотя отсутствие соуса вызывает с его стороны ироническое замечание: «Соус-то нынче, видно, курица украла». Легкомысленное это изречение сопровождается не наказанием, а сравнительно мягкой угрозой.
— Я казенный человек — не смеете вы меня бить… Я сам, коли
захочу, до начальства дойду… Не смеете вы!
и без вас есть кому меня бить!
— Не властна я, голубчик,
и не проси! — резонно говорит она, — кабы ты сам ко мне не пожаловал,
и я бы тебя не ловила.
И жил бы ты поживал тихохонько да смирнехонько в другом месте… вот хоть бы ты у экономических… Тебе бы там
и хлебца,
и молочка,
и яишенки… Они люди вольные, сами себе господа, что
хотят, то
и делают! А я, мой друг, не властна! я себя помню
и знаю, что я тоже слуга!
И ты слуга,
и я слуга, только ты неверный слуга, а я — верная!
— Что, уж
и поговорить-то со мной не
хочешь! — обижается старик, — ах, дьявол! именно дьявол!
Вторую группу составляли два брата
и три сестры-погодки,
и хотя старшему брату, Степану, было уже четырнадцать лет в то время, когда сестре Софье минуло только девять, но
и первый
и последняя учились у одних
и тех же гувернанток.
— Покуда еще намерения такого не имею. Я еще
и сам, слава Богу… Разве лет через десять что будет. Да старший-то сын у меня
и пристрастия к духовному званию не имеет,
хочет по гражданской части идти. Урок, вишь, у какого-то начальника нашел, так тот его обнадеживает.
По наружности, я делал все, что
хотел, но в действительности надо мной тяготела та же невидимая сила, которая тяготела над всеми домочадцами
и которой я, в свою очередь, подчинялся безусловно.
Все это очень кстати случилось как раз во время великого поста,
и хотя великопостные дни, в смысле крепостной страды
и заведенных порядков, ничем не отличались в нашем доме от обыкновенных дней, кроме того, что господа кушали «грибное», но все-таки как будто становилось посмирнее.
Я не
хочу сказать этим, что сердце мое сделалось очагом любви к человечеству, но несомненно, что с этих пор обращение мое с домашней прислугой глубоко изменилось
и что подлая крепостная номенклатура, которая дотоле оскверняла мой язык, исчезла навсегда. Я даже могу с уверенностью утверждать, что момент этот имел несомненное влияние на весь позднейший склад моего миросозерцания.
Цель их пребывания на балконе двоякая. Во-первых, их распустили сегодня раньше обыкновенного, потому что завтра, 6 августа, главный престольный праздник в нашей церкви
и накануне будут служить в доме особенно торжественную всенощную. В шесть часов из церкви, при колокольном звоне, понесут в дом местные образа,
и хотя до этой минуты еще далеко, но детские сердца нетерпеливы,
и детям уже кажется, что около церкви происходит какое-то приготовительное движение.
Молится она истово, как следует солидной старушке,
и хотя знает, что с левого бока ее сторожит дьявол, но, во избежание соблазна, дует на него лишь тогда, когда предполагает, что никто этого не видит.
Матушка волнуется, потому что в престольный праздник она чувствует себя бессильною. Сряду три дня идет по деревням гульба, в которой принимает деятельное участие сам староста Федот. Он не является по вечерам за приказаниями,
хотя матушка машинально всякий день спрашивает, пришел ли Федотка-пьяница,
и всякий раз получает один
и тот же ответ, что староста «не годится». А между тем овсы еще наполовину не сжатые в поле стоят, того гляди, сыпаться начнут, сенокос тоже не весь убран…
Наконец отошел
и обед. В этот день он готовится в изобилии
и из свежей провизии;
и хотя матушка, по обыкновению, сама накладывает кушанье на тарелки детей, но на этот раз оделяет всех поровну, так что дети всесыты. Шумно встают они, по окончании обеда, из-за стола
и хоть сейчас готовы бежать, чтобы растратить на торгу подаренные им капиталы, но
и тут приходится ждать маменькиного позволения, а иногда она довольно долго не догадывается дать его.
Хотя Марья Порфирьевна имела собственную усадьбу «Уголок», в тридцати пяти верстах от нас, но дом в ней был так неуютен
и ветх, что жить там, в особенности зимой, было совсем невозможно.
Этим сразу старинные порядки были покончены. Тетеньки пошептались с братцем, но без успеха. Все дворовые почувствовали, что над ними тяготеет не прежняя сутолока, а настоящая хозяйская рука, покамест молодая
и неопытная, но обещающая в будущем распорядок
и властность.
И хотя молодая «барыня» еще продолжала играть песни с девушками, но забава эта повторялась все реже
и реже, а наконец девичья совсем смолкла,
и веселые игры заменились целодневным вышиванием в пяльцах
и перебиранием коклюшек.
— Пускай живут! Отведу им наверху боковушку — там
и будут зиму зимовать, — ответила матушка. — Только чур, ни в какие распоряжения не вмешиваться, а с мая месяца чтоб на все лето отправлялись в свой «Уголок». Не
хочу я их видеть летом — мешают. Прыгают, егозят, в хозяйстве ничего не смыслят. А я
хочу, чтоб у нас все в порядке было. Что мы получали, покуда сестрицы твои хозяйничали? грош медный! А я
хочу…
Очень возможно, что действительно воровства не существовало, но всякий брал без счета, сколько нужно или сколько
хотел. Особенно одолевали дворовые, которые плодились как грибы
и все, за исключением одиночек, состояли на месячине. К концу года оставалась в амбарах самая малость, которую почти задаром продавали местным прасолам, так что деньги считались в доме редкостью.
По временам, прослышав, что в таком-то городе или селе (
хотя бы даже за сто
и более верст) должен быть крестный ход или принесут икону, они собирались
и сами на богомолье.
В Заболотье был тоже господский дом,
хотя тесный
и плохо устроенный, но матушка была неприхотлива.
Матушка, однако ж, поняла, что попала в ловушку
и что ей не ускользнуть от подлых намеков в продолжение всех двух-трех часов, покуда будут кормиться лошади. Поэтому она, еще не входя в комнаты, начала уже торопиться
и приказала, чтоб лошадей не откладывали. Но тетенька
и слышать не
хотела о скором отъезде дорогих родных.
— Это он, видно, моего «покойничка» видел! —
И затем, обращаясь ко мне, прибавила: — А тебе, мой друг, не следовало не в свое дело вмешиваться. В чужой монастырь с своим уставом не ходят. Девчонка провинилась,
и я ее наказала. Она моя,
и я что
хочу, то с ней
и делаю. Так-то.
— Нет, смирился. Насчет этого пожаловаться не могу, благородно себя ведет. Ну, да ведь, мать моя, со мною немного поговорит. Я сейчас локти к лопаткам, да
и к исправнику… Проявился, мол, бродяга, мужем моим себя называет… Делайте с ним, что
хотите, а он мне не надобен!
Стало быть, я теперь что
хочу, то с ним
и делаю!
Хотя земли у него было немного, всего десятин пятьсот (тут
и леску,
и болотца,
и песочку), но он как-то ухитрялся отыскивать «занятия», так что крестьяне его почти не сходили с барщины.
— Не знаете?..
и кому он деньги передавал, тоже не знаете? — продолжал домогаться Савельцев. — Ладно, я вам ужо развяжу языки, а теперь я с дороги устал, отдохнуть
хочу!
Все тут, от председателя до последнего писца, ели
и пили, требуя, кто чего
хотел, а после обеда написали протокол, в котором значилось, что раба божия Иулита умерла от апоплексии,
хотя же
и была перед тем наказана на теле, но слегка, отечески.
Сначала шли дворы богатых крестьян, потом средних
и, наконец, бедных,
хотя бы эти дворы находились в отдалении друг от друга.
— Этак ты, пожалуй, весь торг к себе в усадьбу переведешь, — грубо говорили ей соседние бурмистры,
и хотя она начала по этому поводу дело в суде, но проиграла его, потому что вмешательство князя Г. пересилило ее скромные денежные приношения.
Четырнадцать лет он тянул лямку, прежде нежели стяжал вожделенный чин коллежского регистратора, но
и после того продолжал числиться тем же писцом, питая лишь смутную надежду на должность столоначальника,
хотя, с точки зрения кляузы, способности его не оставляли желать ничего лучшего.
И вотчинные власти,
и богатые крестьяне обращались к нему за советом в своих затруднениях,
хотя знали, что совесть у него
и направо
и налево глядит
и что он готов одновременно служить
и вашим
и нашим.
Замечательно, что
хотя Уголок (бывшая усадьба тетенек-сестриц) находился всего в пяти верстах от Заболотья
и там домашнее хозяйство шло своим чередом, но матушка никогда не посылала туда за провизией, под тем предлогом, что разновременными требованиями она может произвести путаницу в отчетности. Поэтому зерно
и молочные скопы продавались на месте прасолам, а живность зимой полностью перевозилась в Малиновец.
— Как же! дам я ему у тетки родной в мундире ходить! — подхватила тетенька, — ужо по саду бегать будете, в земле вываляетесь — на что мундирчик похож будет! Вот я тебе кацавейку старую дам,
и ходи в ней на здоровье! а в праздник к обедне, коли
захочешь, во всем парате в церковь поедешь!
Чай кончился к осьми часам. Солнце было уж на исходе. Мы
хотели идти в сад, но тетенька отсоветовала: неравно роса будет, после бани
и простудиться не в редкость.
— Вы спросите, кому здесь не хорошо-то? Корм здесь вольный, раза четыре в день едят. А
захочешь еще поесть — ешь, сделай милость! Опять
и свобода дана. Я еще когда встал;
и лошадей успел убрать,
и в город с Акимом, здешним кучером, сходил, все закоулки обегал. Большой здесь город, народу на базаре, барок на реке — страсть! Аким-то, признаться, мне рюмочку в трактире поднес, потому у тетеньки насчет этого строго.
Известие это смягчило матушку. Ушел молотить — стало быть, не
хочет даром хлеб есть, — мелькнуло у нее в голове.
И вслед за тем велела истопить в нижнем этаже комнату, поставить кровать, стол
и табуретку
и устроить там Федоса. Кушанье матушка решила посылать ему с барского стола.
— Кости да кожа!
И погулять вас не пускают, все в комнатах держат.
Хочешь, я тебе лыжи сделаю. Вот снег нападет, все по очереди кататься будете.