Неточные совпадения
В груди у меня словно оборвалось что-то. Не смея, с одной стороны, предполагать, чтобы господин вице-губернатор отважился, без достаточного основания, обзывать дураком
того,
кого он еще накануне честил вашим превосходительством, а с другой стороны, зная, что он любил иногда пошутить (терпеть не могу этих шуток, в которых нельзя понять, шутка ли это или испытание!), я принял его слова со свойственною мне осмотрительностью.
— Для
тех,
кто умеет глотать кайенский перец.
Каждый день утром к старику приезжает из города бывший правитель его канцелярии, Павел Трофимыч Кошельков, старинный соратник и соархистратиг, вместе с ним некогда возжегший административный светильник и с ним же вместе погасивший его. Это гость всегда дорогой и всегда желанный: от него узнаются все городские новости, и, что всего важнее, он же, изо дня в день, поведывает почтенному старцу трогательную повесть подвигов и деяний
того,
кто хотя и заменил незаменимого, но не мог заставить его забыть.
«Однажды один председатель, слывший в обществе остроумцем (я в
то время служил уже симбирским помпадуром), сказал в одном публичном месте: „Ежели бы я был помпадуром,
то всегда ходил бы в колпаке!“ Узнав о сем через преданных людей и улучив удобную минуту, я, в свою очередь, при многолюдном собрании, сказал неосторожному остроумцу (весьма, впрочем, заботившемуся о соблюдении казенного интереса): „Ежели бы я был колпаком,
то, наверное, вмещал бы в себе голову председателя!“ Он тотчас же понял, в
кого направлена стрела, и закусил язык.
Посему, ежели
кто вам скажет: идем и построим башню, касающуюся облак,
то вы
того человека бойтесь и даже представьте в полицию; ежели же
кто скажет: идем, преклоним колена,
то вы,
того человека облобызав, за ним последуйте.
Тот,
кто знал Козелкова в Петербурге, Козелкова, с мучительным беспокойством размышлявшего о
том, что Дюссо во всякую минуту жизни может прекратить ему кредит, —
тот, конечно, изумился бы, встретивши его в Семиозерске на первых порах административной его деятельности.
Затем, так как уж более не с
кем было беседовать и нечего осматривать,
то Митенька отправился домой и вплоть до обеда размышлял о
том, какого рода произвел он впечатление и не уронил ли как-нибудь своего достоинства. Оказалось, по поверке, что он, несмотря на свою неопытность, действовал в этом случае отнюдь не хуже, как и все вообще подобные ему помпадуры: Чебылкины, Зубатовы, Слабомысловы, Бенескриптовы и Фютяевы.
Напротив
того, наезжие барыни представляли собой так называемую «породу»; они являлись свежие, окруженные блеском и роскошью; в речах их слышались настоящие слова, их жесты были настоящими жестами; они не жались и не сторонились ни перед
кем, но бодро смотрели всем в глаза и были в губернском городе как у себя дома.
И
кто знает, куда бы привели его эти размышления,
кто знает, не вышло ли бы даже отсюда какого-нибудь проекта об усилении власти, но лакей, доложивший, что подано кушать, очень кстати прервал мечтания Дмитрия Павлыча и с
тем вместе избавил козелковское начальство от рассмотрения лишнего велегласия.
Так, например, когда я вижу стол,
то никак не могу сказать, чтобы тут скрывался какой-нибудь парадокс; когда же вижу перед собой нечто невесомое, как, например: геройство, расторопность, самоотверженность, либеральные стремления и проч.,
то в сердце мое всегда заползает червь сомнения и формулируется в виде вопроса: «Ведь это
кому как!» Для чего это так устроено — я хорошенько объяснить не могу, но думаю, что для
того, чтобы порядочные люди всегда имели такие sujets de conversation, [
Темы для беседы (фр.).] по поводу которых одни могли бы ораторствовать утвердительно, а другие — ораторствовать отрицательно, а в результате… du choc des opinions jaillit la vérité!
Но капиталов этих ни у
кого, кроме Цанарцта, не оказывалось, по
той простой причине, что они давным-давно были просвистаны достославными предками на разные головоушибательные увеселения.
Кто тот разнузданный романтик, который, в виду этого упрощения проводов и встреч, пребудет настолько закоснел, чтобы, под впечатлением проводов какого-нибудь помпадура, оглашать стогны города кликами: нет Агатона! нет моего друга!?…
Вопрос о
том,
кому из двух соперников владеть сердцем Губошлепова, с каждым днем делается больше и больше назойливым и, конечно, должен разрешиться в ущерб Агатону.
— Господа! — сказал он. — Я знаю, что я ничего не совершил! Но именно потому-то я и позволяю себе на прощанье пожелать вам одного. Я от души желаю вам… я желаю… чтоб и другой… чтобы и
тот,
кто заменит вам меня (крики: «никто не заменит! никто!»)… чтоб и он тоже… ничего, подобно мне, не совершил! Смею думать… да, я именно так позволяю себе думать… что это самое лучшее… что это самое приятное пожелание, какое я могу сделать вам в эту торжественную минуту.
А если я, сверх
того, желал, чтоб эти взносы делались не по принуждению,
то опять-таки не затем, чтоб дать поблажку непросвещенной и грубой черни, а затем, что если однажды, в видах скорейшего получения денег, проломить плательщику голову,
то он умрет, и в другой раз казне уже не с
кого будет взыскивать.
Кто он?
Кто тот благовестник самоновейшего духа времени, которому суждено и на нас распространить его веяния или, лучше сказать, вывести нас в некоторое пустынное и ниоткуда не защищенное место, где всевозможные вихри будут нещадно трепать нас и сзади, и спереди, и с боков?
Que les mеchants tremblent! que les bons se rassurent! [Пусть злые трепещут, пусть добрые взирают с доверием! (фр.)] Все это прекрасно, но
кто же
те «злые», которые обязываются трепетать?
Кто те «добрые», которые могут с доверием взирать в глаза прекрасному будущему?
Могли ли мы применить ее к
кому бы
то ни было, кроме самих себя?
И тогда, думалось мне,
то есть если б все сие осуществилось, не имели ли бы мы полное основание воскликнуть: с нами Бог —
кто же на ны?!
— A la fin ça devient monstrueux! [Это в конце концов становится чудовищным! (фр.)] — говорил он ей, — везде есть факты, даже Петька Толстолобов, Соломенный помпадур, — и
тот нашел факт! И вдруг у одного меня — nenni! [Ничего! (фр.)]
Кто ж этому поверит!
Из остальных либералов Марк Волохов отнесся к Феденькиным проказам как-то загадочно, сказав, что ему
кто ни поп,
тот батька и что таких курицыных детей, как обыватели Навозного, всяко возрождать можно.
Спрашиваю тебя: если я буду истреблять посредством внутренней политики мужиков —
кто будет платить подати?
кто будет производить
то, без чего я, как человек известных привычек, не могу обойтись?
кто, наконец, доставит материал для целой статистической рубрики под названием: «движение народонаселения»!
И конечно,
тот может почесть себя истинно счастливым,
кто знает, на какой рюмке ему остановиться, или, лучше сказать,
кто рядом прозорливых над собой наблюдений сумел в точности определить, после какой счетом рюмки он становится пьян.
— Да
кто же тебе сказал! — разразился он наконец, но, к удовольствию моему, тотчас же сдержал себя и уже спокойным, хотя все же строгим голосом продолжал: — Слушай! дело не в
том, вредны или полезны
те явления, которые Быстрицын намеревается сокрушить, в видах беспрепятственного разведения поросят, а в
том, имеет ли он право действовать а la Pierre le Grand относительно
того, что находится под защитой действующего закона?
Предоставь это решение
тем,
кто прямо заинтересован в этом деле, сам же не мудрствуй, не смущай умов и на закон не наступай!
— Эту книгу, — выражался он, — всякий русский человек в настоящее время у себя на столе бессменно держать должен. Потому,
кто может зараньше определить, на какой он остров попасть может? И сколько, теперича, есть в нашем отечестве городов, где ни хлеба испечь не умеют, ни супу сварить не из чего? А ежели
кто эту книгу основательно знает,
тот сам все сие и испечет, и сварит, а по времени, быть может, даже и других к употреблению подлинной пищи приспособит!
— Да-с; я насчет этого еще в кадетском корпусе такую мысль получил:
кто хочет по совести жить,
тот должен так это дело устроить, чтоб не было совсем надобности воровать! И тогда все будет в порядке и квартальным будет легко, и сечь не за что, и обыватели почувствуют себя в безопасности-с!
— Это ничего, — ответил он мне с очаровательной улыбкой. — Вы, пожалуйста, не стесняйтесь этим! У нас в степях в этом отношении такой обычай: где едят, там и мерзят, у
кого живут,
того и ругают…
— Прежде всего — у нас вовсе нет конституции! Наши степи вольны… как степи, или как
тот вихрь, который гуляет по ним из одного конца в другой.
Кто может удержать вихрь, спрашиваю я вас? Какая конституция может настигнуть его? — прервал он меня так строго, что я несколько смешался и счел за нужное извиниться.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «
Кто? толстый этот генерал?»
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от
кого я пьян бывал!
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? //
Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен,
кто с нею сочетал // Горячку рифм: он
тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между
тем; // Но я, любя, был глуп и нем.
Но
те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а
те далече, // Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А
та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен,
кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, //
Кто не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к
тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «
Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —