Неточные совпадения
В груди у меня словно оборвалось что-то. Не смея, с одной стороны, предполагать, чтобы господин вице-губернатор отважился, без достаточного основания, обзывать дураком
того,
кого он еще накануне честил вашим превосходительством, а с другой стороны, зная, что он любил иногда пошутить (терпеть не могу этих шуток, в которых нельзя понять, шутка ли это или испытание!), я принял его слова со свойственною мне осмотрительностью.
— Для
тех,
кто умеет глотать кайенский перец.
Каждый день утром к старику приезжает из города бывший правитель его канцелярии, Павел Трофимыч Кошельков, старинный соратник и соархистратиг, вместе с ним некогда возжегший административный светильник и с ним же вместе погасивший его. Это гость всегда дорогой и всегда желанный: от него узнаются все городские новости, и, что всего важнее, он же, изо дня в день, поведывает почтенному старцу трогательную повесть подвигов и деяний
того,
кто хотя и заменил незаменимого, но не мог заставить его забыть.
«Однажды один председатель, слывший в обществе остроумцем (я в
то время служил уже симбирским помпадуром), сказал в одном публичном месте: „Ежели бы я был помпадуром,
то всегда ходил бы в колпаке!“ Узнав о сем через преданных людей и улучив удобную минуту, я, в свою очередь, при многолюдном собрании, сказал неосторожному остроумцу (весьма, впрочем, заботившемуся о соблюдении казенного интереса): „Ежели бы я был колпаком,
то, наверное, вмещал бы в себе голову председателя!“ Он тотчас же понял, в
кого направлена стрела, и закусил язык.
Посему, ежели
кто вам скажет: идем и построим башню, касающуюся облак,
то вы
того человека бойтесь и даже представьте в полицию; ежели же
кто скажет: идем, преклоним колена,
то вы,
того человека облобызав, за ним последуйте.
Тот,
кто знал Козелкова в Петербурге, Козелкова, с мучительным беспокойством размышлявшего о
том, что Дюссо во всякую минуту жизни может прекратить ему кредит, —
тот, конечно, изумился бы, встретивши его в Семиозерске на первых порах административной его деятельности.
Затем, так как уж более не с
кем было беседовать и нечего осматривать,
то Митенька отправился домой и вплоть до обеда размышлял о
том, какого рода произвел он впечатление и не уронил ли как-нибудь своего достоинства. Оказалось, по поверке, что он, несмотря на свою неопытность, действовал в этом случае отнюдь не хуже, как и все вообще подобные ему помпадуры: Чебылкины, Зубатовы, Слабомысловы, Бенескриптовы и Фютяевы.
Напротив
того, наезжие барыни представляли собой так называемую «породу»; они являлись свежие, окруженные блеском и роскошью; в речах их слышались настоящие слова, их жесты были настоящими жестами; они не жались и не сторонились ни перед
кем, но бодро смотрели всем в глаза и были в губернском городе как у себя дома.
И
кто знает, куда бы привели его эти размышления,
кто знает, не вышло ли бы даже отсюда какого-нибудь проекта об усилении власти, но лакей, доложивший, что подано кушать, очень кстати прервал мечтания Дмитрия Павлыча и с
тем вместе избавил козелковское начальство от рассмотрения лишнего велегласия.
Так, например, когда я вижу стол,
то никак не могу сказать, чтобы тут скрывался какой-нибудь парадокс; когда же вижу перед собой нечто невесомое, как, например: геройство, расторопность, самоотверженность, либеральные стремления и проч.,
то в сердце мое всегда заползает червь сомнения и формулируется в виде вопроса: «Ведь это
кому как!» Для чего это так устроено — я хорошенько объяснить не могу, но думаю, что для
того, чтобы порядочные люди всегда имели такие sujets de conversation, [
Темы для беседы (фр.).] по поводу которых одни могли бы ораторствовать утвердительно, а другие — ораторствовать отрицательно, а в результате… du choc des opinions jaillit la vérité!
Но капиталов этих ни у
кого, кроме Цанарцта, не оказывалось, по
той простой причине, что они давным-давно были просвистаны достославными предками на разные головоушибательные увеселения.
Кто тот разнузданный романтик, который, в виду этого упрощения проводов и встреч, пребудет настолько закоснел, чтобы, под впечатлением проводов какого-нибудь помпадура, оглашать стогны города кликами: нет Агатона! нет моего друга!?…
Вопрос о
том,
кому из двух соперников владеть сердцем Губошлепова, с каждым днем делается больше и больше назойливым и, конечно, должен разрешиться в ущерб Агатону.
— Господа! — сказал он. — Я знаю, что я ничего не совершил! Но именно потому-то я и позволяю себе на прощанье пожелать вам одного. Я от души желаю вам… я желаю… чтоб и другой… чтобы и
тот,
кто заменит вам меня (крики: «никто не заменит! никто!»)… чтоб и он тоже… ничего, подобно мне, не совершил! Смею думать… да, я именно так позволяю себе думать… что это самое лучшее… что это самое приятное пожелание, какое я могу сделать вам в эту торжественную минуту.
А если я, сверх
того, желал, чтоб эти взносы делались не по принуждению,
то опять-таки не затем, чтоб дать поблажку непросвещенной и грубой черни, а затем, что если однажды, в видах скорейшего получения денег, проломить плательщику голову,
то он умрет, и в другой раз казне уже не с
кого будет взыскивать.
Кто он?
Кто тот благовестник самоновейшего духа времени, которому суждено и на нас распространить его веяния или, лучше сказать, вывести нас в некоторое пустынное и ниоткуда не защищенное место, где всевозможные вихри будут нещадно трепать нас и сзади, и спереди, и с боков?
Que les mеchants tremblent! que les bons se rassurent! [Пусть злые трепещут, пусть добрые взирают с доверием! (фр.)] Все это прекрасно, но
кто же
те «злые», которые обязываются трепетать?
Кто те «добрые», которые могут с доверием взирать в глаза прекрасному будущему?
Могли ли мы применить ее к
кому бы
то ни было, кроме самих себя?
И тогда, думалось мне,
то есть если б все сие осуществилось, не имели ли бы мы полное основание воскликнуть: с нами Бог —
кто же на ны?!
— A la fin ça devient monstrueux! [Это в конце концов становится чудовищным! (фр.)] — говорил он ей, — везде есть факты, даже Петька Толстолобов, Соломенный помпадур, — и
тот нашел факт! И вдруг у одного меня — nenni! [Ничего! (фр.)]
Кто ж этому поверит!
Из остальных либералов Марк Волохов отнесся к Феденькиным проказам как-то загадочно, сказав, что ему
кто ни поп,
тот батька и что таких курицыных детей, как обыватели Навозного, всяко возрождать можно.
Спрашиваю тебя: если я буду истреблять посредством внутренней политики мужиков —
кто будет платить подати?
кто будет производить
то, без чего я, как человек известных привычек, не могу обойтись?
кто, наконец, доставит материал для целой статистической рубрики под названием: «движение народонаселения»!
И конечно,
тот может почесть себя истинно счастливым,
кто знает, на какой рюмке ему остановиться, или, лучше сказать,
кто рядом прозорливых над собой наблюдений сумел в точности определить, после какой счетом рюмки он становится пьян.
— Да
кто же тебе сказал! — разразился он наконец, но, к удовольствию моему, тотчас же сдержал себя и уже спокойным, хотя все же строгим голосом продолжал: — Слушай! дело не в
том, вредны или полезны
те явления, которые Быстрицын намеревается сокрушить, в видах беспрепятственного разведения поросят, а в
том, имеет ли он право действовать а la Pierre le Grand относительно
того, что находится под защитой действующего закона?
Предоставь это решение
тем,
кто прямо заинтересован в этом деле, сам же не мудрствуй, не смущай умов и на закон не наступай!
— Эту книгу, — выражался он, — всякий русский человек в настоящее время у себя на столе бессменно держать должен. Потому,
кто может зараньше определить, на какой он остров попасть может? И сколько, теперича, есть в нашем отечестве городов, где ни хлеба испечь не умеют, ни супу сварить не из чего? А ежели
кто эту книгу основательно знает,
тот сам все сие и испечет, и сварит, а по времени, быть может, даже и других к употреблению подлинной пищи приспособит!
— Да-с; я насчет этого еще в кадетском корпусе такую мысль получил:
кто хочет по совести жить,
тот должен так это дело устроить, чтоб не было совсем надобности воровать! И тогда все будет в порядке и квартальным будет легко, и сечь не за что, и обыватели почувствуют себя в безопасности-с!
— Это ничего, — ответил он мне с очаровательной улыбкой. — Вы, пожалуйста, не стесняйтесь этим! У нас в степях в этом отношении такой обычай: где едят, там и мерзят, у
кого живут,
того и ругают…
— Прежде всего — у нас вовсе нет конституции! Наши степи вольны… как степи, или как
тот вихрь, который гуляет по ним из одного конца в другой.
Кто может удержать вихрь, спрашиваю я вас? Какая конституция может настигнуть его? — прервал он меня так строго, что я несколько смешался и счел за нужное извиниться.
Неточные совпадения
Городничий (в сторону).О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери
кто хочет! Не знаешь, с которой стороны и приняться. Ну, да уж попробовать не куды пошло! Что будет,
то будет, попробовать на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем другом,
то я готов служить сию минуту. Моя обязанность помогать проезжающим.
Чудно все завелось теперь на свете: хоть бы народ-то уж был видный, а
то худенький, тоненький — как его узнаешь,
кто он?
Хлестаков. Ну, нет, вы напрасно, однако же… Все зависит от
той стороны, с которой
кто смотрит на вещь. Если, например, забастуешь тогда, как нужно гнуть от трех углов… ну, тогда конечно… Нет, не говорите, иногда очень заманчиво поиграть.
Конечно, если он ученику сделает такую рожу,
то оно еще ничего: может быть, оно там и нужно так, об этом я не могу судить; но вы посудите сами, если он сделает это посетителю, — это может быть очень худо: господин ревизор или другой
кто может принять это на свой счет.
Трудись!
Кому вы вздумали // Читать такую проповедь! // Я не крестьянин-лапотник — // Я Божиею милостью // Российский дворянин! // Россия — не неметчина, // Нам чувства деликатные, // Нам гордость внушена! // Сословья благородные // У нас труду не учатся. // У нас чиновник плохонький, // И
тот полов не выметет, // Не станет печь топить… // Скажу я вам, не хвастая, // Живу почти безвыездно // В деревне сорок лет, // А от ржаного колоса // Не отличу ячменного. // А мне поют: «Трудись!»