Неточные совпадения
В первом случае: сломаю на губернаторском доме крышу, распространю больницу, выбелю в присутственных местах потолки
и соберу старые недоимки;
если, кроме этого, надобно будет еще «суть» какую-нибудь сделать,
и «суть» сделаю: останетесь довольны.
Во втором случае: многие сочинения совсем забракую, многие ощиплю, многие украшу изречениями моего собственного вымысла;
если же, кроме этого, потребуется, чтобы я сделал «суть», то
и «суть» сде-лаю.
Всем быть могу; могу даже быть командиром фрегата «Паллада»,
и если Бог мне поможет, то, чего доброго, выиграю морское сражение.
Повторяю:
если иногда нам кажется, что кто-либо из наших подчиненных действует не вполне согласно с нашими видами, что он не понимает «сути»
и недостаточно делает «благих начинаний», то это кажется нам ошибочно: не нужно только торопиться, а просто призвать такого подчиненного
и сказать ему: милостивый государь! неужто вы не понимаете?
Знаю, что
если начальник без причины вспылит на меня, то он же, когда будет нужно,
и простит меня.
Знаю, что я виноват;
если не виноват в действительности, то виноват тем, что сунулся на глаза начальнику не вовремя; потому что ведь
и он тоже человек
и по временам имеет надобность в уединении.
А потому,
если отбывающий начальник учинил что-нибудь очень великое, как, например: воздвигнул монумент, неплодоносные земли обратил в плодоносные, безлюдные пустыни населил, из сплавной реки сделал судоходную, промышленность поощрил, торговлю развил или приобрел новый шрифт для губернской типографии,
и т. п., то о таких делах должно упомянуть с осторожностью, ибо сие не всякому доступно,
и новый начальник самое упоминовение об них может принять за преждевременное ему напоминание:
и ты, дескать, делай то же.
Но
если отбывающий делал дела средние, как, например: тогда-то усмирил, тогда-то изловил, тогда-то к награде за отлично усердную службу представил, а тогда-то реприманд сделал, то о таких делах можно говорить со всею пространностью, ибо они всякому уму доступны, а следовательно,
и новый начальник будет их непременно совершать.
Несправедливость явная, потому что старик мне сам по секрету не раз впоследствии говорил: «Не знаю, подлинно не знаю, за что от общения отметаюсь!
если новое начальство новые виды имеет, то стоило только приказать — я готов!»
И если при этом вспомнить, сколько этот человек претерпел прежде, нежели место свое получил, то именно можно сказать: великий был страстотерпец!
И в самом деле, рассудил я,
если нет старого, то это значит, что есть новый —
и ничего больше.
Полициймейстер ловил генеральскую руку, которую генерал очень искусно прятал; правитель канцелярии молчал
и думал, что
если его сошлют в судное отделение, то штука будет еще не совсем плохая; я стоял как на иголках, ибо видел, что намерения мои совсем не так поняты.
— Зоилы
и свистуны стоят ниже меня. Но, во всяком случае, ваше превосходительство, не заподозрите меня,
если я скажу: дары, которые приносятся здесь вашему превосходительству, суть дары сердца, а не те дары, о которых говорил «древний». Ура!
— Что ж делать-с? Вот Надежде Петровне не имеем счастья нравиться! — ответит он
и как-то так уморительно надует губы, что Надежде Петровне так вот
и хочется попробовать, какой они издадут звук,
если нечаянно хлопнуть по ним пальчиком.
— Ты, Наденька,
если будут к тебе приставать, только скажи! я сейчас его на тележку —
и фюить!
Между тем уважение к Надежде Петровне все росло
и росло. Купцы открыто говорили, что, «
если бы не она, наша матушка, он бы, как свят Бог,
и нас всех, да
и прах-то наш по ветру развеял!». Дворяне
и чиновники выводили ее чуть не по прямой линии от Олега Рязанского. Полициймейстер настолько встревожился этими слухами, что, несмотря на то что был обязан своим возвышением единственно Надежде Петровне, счел долгом доложить об них новому помпадуру.
Одним словом, это была старуха бестолковая, к которой собственно
и не стоило бы ездить,
если б у нее не было друга в лице князя Оболдуй-Тараканова.
— Браво, Никита!
И если он еще хоть один раз заикнется о принципах, то скажи Дюссо, чтоб не давал ему в долг обедать!
— Образ мыслей здесь самый, вашество, благонамеренный, — отвечал полковник, —
и если б только начальство уважило мое ходатайство о высылке отставного поручика Шишкина, то смело могу сказать…
— Потому что — вы меня понимаете? —
если общественная безопасность обеспечена, то, значит,
и собственность ограждена,
и всяким удовольствиям мирные граждане могут предаваться с полною непринужденностью…
— Я вижу, что это для вас ново. «Спрос» — это вообще… требование товара; «предложение» — это… это предложение товара же. Понимаете? Теперь, значит,
если спрос велик, а предложение слабо, то цена на товар возвышается,
и бедные от этого страдают…
— Да,
если вы будете внимательны к нашим дамам… Mesdames! Дмитрий Павлыч просит, чтоб вы приняли участие в предполагаемом им спектакле! Но вы
и сами непременно должны принять в нем участие, — продолжала она, обращаясь к Митеньке, — вы должны быть нашим premier amoureux… [Первым любовником (фр.).]
— Увы! для меня это недоступно! Печальная необходимость… мой пост… Но я могу,
если угодно, быть вашим режиссером, mesdames,
и тогда — прошу меня слушаться! потому что ведь я очень строг.
Если солнцу восходящу всякая тварь радуется
и всякая птица трепещет от живительного луча его, то значит, что в самой природе всеблагой промысел установил такой закон, или, лучше сказать, предопределение, в силу которого тварь обязывается о восходящем луче радоваться
и трепетать, а о заходящем — печалиться
и недоумевать.
Одним словом, это была целая выставка, на которую губерния прислала лучшие свои цветы
и которая могла бы назваться вполне изящною,
если бы не портили общего впечатления девицы Лоботрясовы, девицы пожилые
и скаредные, выехавшие на гулянье в каком-то лохматом возке, запряженном тройкой лохматых же кляч.
Разногласие, очевидно, не весьма глубокое,
и дело, конечно, разъяснилось бы само собой,
если б не мешали те внутренние разветвления, на которые подразделялась каждая партия в особенности
и которые значительно затемняли вопрос о шествовании вперед.
Они сразу полюбили Козелкова,
и Козелков тоже полюбил их сразу,
и, конечно, между ними непременно установилось бы entente cordiale, [Сердечное согласие (фр.).]
если б политические теории «стригунов» о самоуправлении, о прерогативах земства
и бюрократическом невмешательстве не держали «скворцов» в постоянном страхе.
«Крепкоголовые» хихикали
и надрывали животики, видя, как крикливый господин (особливо
если он был из новичков) вдруг прикусывал язычок
и превращался из гордого петуха в мокрую курицу.
— Итак, messieurs!
если на предстоящее нам дело взглянуть с точки зрения вечной идеи права… — заговорил было Козелков вслух, но оглянулся
и увидел себя одного среди пустынной улицы.
Principe — это вообще такая суть вещи, которая принадлежит или отдельному лицу, или целой корпорации в исключительную собственность; это,
если можно так выразиться, девиз, клеймо, которое имеет право носить Иван
и не имеет права носить Петр.
Следовательно,
если вы приобретете себе исключительное право ходить в баню, то ясно, что этим самым приобретете
и исключительное право опрятности; ясно, что на вас будут указывать
и говорить: «Вот люди, которые имеют право ходить в баню, тогда как прочие их соотечественники вынуждены соскабливать с себя грязь ножом или стеклом!» Ясно, что у вас будет принцип!
— Господа! необходимо, однако ж, чем-нибудь решить наше дело! — первый прервал молчание тот же Собачкин, — мне кажется, что
если мы
и на этот раз не покажем себя самостоятельными, то утратим право быть твердыми безвозвратно
и на веки веков!
Но, сделавши это, он струсил
и впал в уныние, потому что очень живо вообразил себе, что сделает с ним Гремикин,
если узнает об его продерзости.
Одним словом, так развеселился наш Дмитрий Пав-лыч, что даже похорошел. Он видел, что надобность искать броду уже миновалась,
и потому не избегал даже Гремикина; напротив того, заигрывал с ним
и потом уверял всех
и каждого, что «
если с ним (Гремикиным) хорошенько сойтись, то он совсем даже
и не страшен, а просто добрый малый».
Он припомнил, что всякий предмет имеет несколько сторон: с одной стороны — то-то, с другой стороны — то-то, между тем — то-то, а
если принять в соображение то
и то — то-то,
и наконец, в заключение — то-то.
И при этом не давал слушателю никакой возможности сделать возражение, а
если последний ухитрялся как-нибудь ввернуть свое словечко, то Митенька не смущался
и этим: выслушав возражение, соглашался с ним
и вновь начинал гудеть как ни в чем не бывало.
«Вся суть, mon cher, заключается в исполнителях, — развивал он по этому случаю свою теорию, —
если исполнители хороши,
и главное (c’est le mot [Вот настоящее слово (фр.).]),
если они с направлением, то всякий закон…»
— Я говорил
и повторяю:
если вы желаете, чтоб мы дело делали, развяжите нам руки! Развяжите нам руки! — повторяю я, потому что странно, наконец,
и требовать от человека с связанными руками, чтоб он действовал!
В этом духе беседовал Козелков довольно продолжительное время, в заключение же объявил себя решительно против излишней, иссушающей соки централизации
и угрожал, что
если эта система продолжится, то «некогда плодоносные равнины России в самом скором времени обратятся в пустыню».
Эти две великие общественные силы неразрывны (Митенька соединил при этом пальцы обеих рук
и сделал вид, что не может их растащить),
и если мы взглянем на дело глазами проницательными, то поймем, что в тесном их единении лежит залог нашего славного будущего.
Тем не менее, взирая на предмет беспристрастно, я не могу не сказать, что нам еще многого кой-чего в этом смысле недостает, а
если принять в соображение с одной стороны славянскую распущенность, а с другой стороны, что время никогда терять не следует, то мы естественно придем к заключению, что дело не ждет
и что необходимо приступить к нему немедленно.
Разумеется,
если б у нас были другие средства,
если б мы, по крайней мере, впрямь желали что-нибудь сказать, — тогда дело другое; а то ведь
и сказать-то мы ничего не хотим, а только так, зря выбрасываем слова из гортани, потому что на языке болона выросла.
Поймите, господа, что я вам говорю,
и сообразуйтесь!» Да-с, почтеннейший Разумник Семеныч, я был бы совершенно счастливым начальником,
если б это оказалось возможным!
Но с другой стороны, ежели я буду желать
и стремиться один,
если я буду усиливаться, а почтенные представители отечественной гражданственности
и общественности не будут оказывать мне содействия («мы, вашество, все силы-меры», — озлобленно сопит голова), то спрашиваю я вас, что из этого может произойти?
— Итак, господа, вперед! Бодрость
и смелость! Вы знаете мою мысль, я знаю вашу готовность!
Если мы соединим то
и другое, а главное,
если дадим нашим усилиям надлежащее направление, то, будьте уверены, ни зависть, ни неблагонамеренность не осмелятся уязвить нас своим жалом, я же, с своей стороны, во всякое время готов буду ходатайствовать о достойнейших пред высшим начальством. Прощайте, господа! не смею удерживать вас посреди ваших полезных занятий. До свидания!
Достаточно будет,
если я на первый раз скажу вам, что политика может быть разных родов: может быть политика здравая
и может быть политика гибельная; может быть политика, ведущая к наилучшему концу,
и может быть политика, которая ни к чему, кроме расстройства, не приводит.
Если задумчивость имеет источником сомнение, то она для обывателей выгодна. Сомнение (на помпадурском языке) — это не что иное, как разброд мыслей. Мысли бродят, как в летнее время мухи по столу; побродят, побродят
и улетят. Сомневающийся помпадур — это простой смертный, предпринявший ревизию своей души, а так как местопребывание последней неизвестно, то
и выходит пустое дело.
Бог весть куда привело бы его это грустное настроение мыслей,
если б он не сознавал, что вопрос должен быть разрешен, помимо сентиментальных соображений, лично для него самого.
И он приступил к этому разрешению прямо, без колебаний.
—
Если пора
и время неизбежны, — размышлял он, — то, стало быть, нечего об них
и думать.
— Да-с, все-с, — повторил он уже вслух,
и это течение мыслей было бы крайне для него благоприятно,
если б оно не было расстроено одним, совершенно случайным обстоятельством.
Если закон может умиротворить мещанина Прохорова — пускай
и умиротворит;
если закон может исправить ссохшиеся рукава у пожарных труб — пускай
и исправит!