Неточные совпадения
В груди
у меня словно оборвалось что-то. Не смея, с одной стороны, предполагать, чтобы господин вице-губернатор отважился, без достаточного основания, обзывать дураком того, кого он еще накануне честил вашим превосходительством, а с
другой стороны, зная, что он любил иногда пошутить (терпеть не могу этих шуток, в которых нельзя понять, шутка ли это или испытание!), я принял его слова со свойственною мне осмотрительностью.
Мы опять умолкли; я чувствовал, что на душе
у меня смутно и что сердце опять начинает падать в груди, несмотря на то что сожаление о смене любимого начальника умерялось надеждою на присылку
другого любимого начальника.
Среди этого всеобщего гвалта, среди этого ливня мероприятий, с одной стороны, и восторгов — с
другой, никто не замечает, что тут же,
у нас под боком, увядает существо, которое тоже (и как недавно!) испускало из себя всевозможные мероприятия и тоже было предметом всякого рода сердценесений, упований, переходящих в уверенность, и уверенностей, покоящихся на упованиях.
У одного крестила дочь или сына,
у другого была посаженой матерью;
у бесплодных ела пироги.
Надежда Петровна томилась и изнывала. Она видела, что общество благосклонно к ней по-прежнему, что и полиция нимало не утратила своей предупредительности, но это ее не радовало и даже как будто огорчало. Всякий новый зов на обед или вечер напоминал ей о прошедшем, о том недавнем прошедшем, когда приглашения приходили естественно, а не из сожаления или какой-то искусственно вызванной благосклонности. Правда,
у нее был
друг — Ольга Семеновна Проходимцева…
Одним словом, это была старуха бестолковая, к которой собственно и не стоило бы ездить, если б
у нее не было
друга в лице князя Оболдуй-Тараканова.
— Вашество! рекомендую вам пирожки!
у меня для них особенный повар есть! в Новотроицком учился! — приглашал с
другого конца хозяин дома.
— А так-с, одних посредством
других уничтожали-с…
У них ведь, вашество, тоже безобразие-с! Начнут это
друг дружке докладывать: «Ты тарелки лизал!» — «Ан ты тарелки лизал!» — и пойдет-с! А тем временем и дело к концу подойдет-с… и скрутят их в ту пору живым манером!
И его тоже трепетали мужики, и свои, и чужие, но он и не подумал бежать из деревни, когда крепостное право было уничтожено, а, напротив, очень спокойно и в кратких словах объявил, что «
другие как хотят, а
у меня будет по-прежнему».
Не то чтобы они не сходились между собой в воззрениях — воззрений ни
у того, ни
у другого никаких ни на что не было — но Дмитрию Павлычу почему-то постоянно казалось, что Платон Иваныч словно грубит ему.
Разумеется, если б
у нас были
другие средства, если б мы, по крайней мере, впрямь желали что-нибудь сказать, — тогда дело
другое; а то ведь и сказать-то мы ничего не хотим, а только так, зря выбрасываем слова из гортани, потому что на языке болона выросла.
Покуда мы будем тянуть в разные стороны, я в одну, а вы в
другую, — до тех пор, говорю я, управление
у нас идти не может!
Про одного говорили: «строгонек!»; про
другого: «этот подтянет!»; про третьего: «всем был бы хорош, да жена
у него анафема!»; про четвертого: «вы не смотрите, что он рот распахня ходит, а он бедовый!»; про пятого прямо рассказывали, как он, не обнаружив ни малейшего колебания, пришел в какое-то присутственное место и прямо сел на тот самый закон, который, так сказать, регулировал самое существование того места.
Услышав эту апострофу, Агатон побледнел, но смолчал. Он как-то смешно заторопился, достал маленькую сигарку и уселся против бывшего полководца, попыхивая дымком как ни в чем не бывало. Но дальше — хуже. На
другой день, как нарочно, назначается тонкий обедец
у Донона, и распорядителем его, как-то совершенно неожиданно, оказывается бывший полководец, а Агатон вынуждается обедать дома с мадам Губошлеповой и детьми.
Он поселился в четвертом этаже, во дворе того самого дома, где живет и бывший его патрон, и прозябает под командой
у выборгской шведки Лотты, которая в одно и то же время готовит ему кушанье, чистит сапоги и исполняет
другие неприхотливые его требования.
— Любезный
друг! — говорил он мне в один из своих приездов в Петербург, — я просил бы тебя ясно представить себе мое положение. Я приезжаю в Навозный и вижу, что торговля
у меня в застое, что ремесленность упала до того, что а la lettre [Буквально (фр.).] некому пришить пуговицу к сюртуку, что земледелие, эта опора нашего отечества, не приносит ничего, кроме лебеды… J’espère que c’est assez navrant, ça? hein! qu’en diras-tu?
Дома она чувствовала себя счастливою. Она любила стряпню и предпочитала блузу всякому
другому платью. Днем, покуда «он» распоряжался по службе, она хлопотала по хозяйству и всю изобретательность своего ума употребляла на то, чтоб Феденька нашел
у нее любимое блюдо и сладкий кусок. Вечером, управившись с делами, он являлся к ней, окруженный блестящей плеядой навозных свободных мыслителей, и читал свои циркуляры.
Анна Григорьевна ласкалась то к отцу, то к Феденьке, то
у одного, то
у другого спрашивала, достаточно ли сладок чай.
Своего-то
у тебя дела нет, так ты
другим помешать норовишь.
— Ну, не хочешь, как хочешь. А то закусил бы ин! Это все
у тебя от думы. Брось! пущай
другие думают! Эку сухоту себе нашел: завидно, что
другие делами занимаются — зачем не к нему все дела приписаны! Ну, да уж прощай, прощай! Вижу, что сердишься! Увидишься с сатаной — плюнь ему от меня в глаза! Только вряд ли увидишь ты его. Потому, живем мы здесь в благочестии и во всяком благом поспешении, властям предержащим повинуемся, старших почитаем — неповадно ему
у нас!
— Еще бы! а я-то?! Но ведь мы… на нас ведь недоимок нет, да и время
у нас свободное — кому до нас надобность! Ну, а мужик — c’est autre chose! [Это
другое дело! (фр.)]
— Эту книгу, — выражался он, — всякий русский человек в настоящее время
у себя на столе бессменно держать должен. Потому, кто может зараньше определить, на какой он остров попасть может? И сколько, теперича, есть в нашем отечестве городов, где ни хлеба испечь не умеют, ни супу сварить не из чего? А ежели кто эту книгу основательно знает, тот сам все сие и испечет, и сварит, а по времени, быть может, даже и
других к употреблению подлинной пищи приспособит!
Когда он встречался с человеком, имеющим угрюмый вид, он не наскакивал на него с восклицанием: «Что волком-то смотришь!» — но думал про себя: «Вот человек,
у которого, должно быть, на сердце горе лежит!» Когда слышал, что обыватель предается звонкому и раскатистому смеху, то также не обращался к нему с вопросом: «Чего, каналья, пасть-то разинул?» — но думал: «Вот милый человек, с которым и я охотно бы посмеялся, если бы не был помпадуром!» Результатом такого образа действий было то, что обыватели начали смеяться и плакать по своему усмотрению, отнюдь не опасаясь, чтобы в том или
другом случае было усмотрено что-либо похожее на непризнание властей.
Ограждая свои права, они забывают, что
у них есть и обязанности, из коих главнейшая: не отвлекать обывателей слишком усиленными поздравлениями от
других занятий, которые тоже могут быть названы небесполезными.
Вот чего недостает помпадурам, и вот почему они считают, что
у них нет никаких
других административных задач, кроме ограждения присвоенных им прав и преимуществ.
— Постараюсь высказаться яснее.
У помпадура нет никакого специального дела («лучше сказать, никакого дела», поправился он); он ничего не производит, ничем непосредственно не управляет и ничего не решает. Но
у него есть внутренняя политика и досуг. Первая дает ему право вмешиваться в дела
других; второй — позволяет разнообразить это право до бесконечности. Надеюсь, что теперь вы меня понимаете?
— Прежде всего —
у нас вовсе нет конституции! Наши степи вольны… как степи, или как тот вихрь, который гуляет по ним из одного конца в
другой. Кто может удержать вихрь, спрашиваю я вас? Какая конституция может настигнуть его? — прервал он меня так строго, что я несколько смешался и счел за нужное извиниться.
— Не всегда сны сбываются,
друг мой! Вот ты вчера видел во сне, что в гостях
у меня обедаешь, а между тем кто из нас
у кого в гостях отобедал? По сему можешь судить и о прочем.
Неточные совпадения
Аммос Федорович. Да, нехорошее дело заварилось! А я, признаюсь, шел было к вам, Антон Антонович, с тем чтобы попотчевать вас собачонкою. Родная сестра тому кобелю, которого вы знаете. Ведь вы слышали, что Чептович с Варховинским затеяли тяжбу, и теперь мне роскошь: травлю зайцев на землях и
у того и
у другого.
Городничий. Да, и тоже над каждой кроватью надписать по-латыни или на
другом каком языке… это уж по вашей части, Христиан Иванович, — всякую болезнь: когда кто заболел, которого дня и числа… Нехорошо, что
у вас больные такой крепкий табак курят, что всегда расчихаешься, когда войдешь. Да и лучше, если б их было меньше: тотчас отнесут к дурному смотрению или к неискусству врача.
Анна Андреевна.
У тебя вечно какой-то сквозной ветер разгуливает в голове; ты берешь пример с дочерей Ляпкина-Тяпкина. Что тебе глядеть на них? не нужно тебе глядеть на них. Тебе есть примеры
другие — перед тобою мать твоя. Вот каким примерам ты должна следовать.
Городничий. Я здесь напишу. (Пишет и в то же время говорит про себя.)А вот посмотрим, как пойдет дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть
у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит с ног. Только бы мне узнать, что он такое и в какой мере нужно его опасаться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подходит к двери, но в это время дверь обрывается и подслушивавший с
другой стороны Бобчинский летит вместе с нею на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается.)
Городничий (робея).Извините, я, право, не виноват. На рынке
у меня говядина всегда хорошая. Привозят холмогорские купцы, люди трезвые и поведения хорошего. Я уж не знаю, откуда он берет такую. А если что не так, то… Позвольте мне предложить вам переехать со мною на
другую квартиру.