Неточные совпадения
Если даже
ему, истомленному человеку тягла, надо «честь знать», то что
же сказать о празднолюбце, о бонапартисте, у которого ни назади, ни впереди нет ничего, кроме умственного и нравственного декольте?
Что
же касается до государственных старцев, то я просто
их не узнал.
Как только с
них сняли в Эйдткунене чины, так
они тотчас
же отлучились и, выпустив угнетавшую
их государственность, всем без разбора начали подмигивать.
При тех
же самых условиях (тот
же торф) выйдешь, бывало, в Монрепо посмотреть, как
оно там произрастает, — и разом делается как-то нестерпимо скучно.
— Послушай, однако ж, Иван! как
же мужики-то? у
них ведь надел… обеспечение, братец, ведь это! Неужто ж и
они стеку не могут сыскать?
В действительности
же все горы Германии покрыты отличнейшим лесом, да и в Балтийском поморье недостатка в
нем нет.
Я очень хорошо понимаю, что среди этих отлично возделанных полей речь идет совсем не о распределении богатств, а исключительно о накоплении
их; что эти поля, луга и выбеленные жилища принадлежат таким
же толстосумам-буржуа, каким в городах принадлежат дома и лавки, и что за каждым из этих толстосумов стоят десятки кнехтов 19, в пользу которых выпадает очень ограниченная часть этого красивого довольства.
Я помню, иду я в разгар одного из таких дележей по Невскому и думаю: непременно встречу кого-нибудь из знакомых, который хоть что-нибудь да утащил. Узнаю, как и что, да тут
же уж кстати и поздравлю с благополучным похищением. И точно, едва я успел сойти с Аничкина моста, смотрю,
его превосходительство Петр Петрович идет.
— Получил, между прочим, и я; да, кажется, только грех один. Помилуйте! плешь какую-то отвалили! Ни реки, ни лесу — ничего! «Чернозём», говорят. Да черта ли мне в вашем «чернозёме», коли цена
ему — грош! А коллеге моему Ивану Семенычу — оба ведь под одной державой, кажется, служим — тому такое
же количество леса, на подбор дерево к дереву, отвели! да при реке, да в семи верстах от пристани! Нет, батенька, не доросли мы! Ой-ой, как еще не доросли! Оттого у нас подобные дела и могут проходить даром!
Но ежели такое смешливое настроение обнаруживают даже люди, получившие посильное угобжение, то с какими
же чувствами должны относиться к дирижирующей современности те, которые не только ничего не урвали, но и в будущем никакой надежды на угобжение не имеют? Ясно, что
они должны представлять собой сплошную массу волнуемых завистью людей.
Петербург полон наглыми, мечущимися людьми, которые хватают и тут
же сыплют нахватанным, которые вечно глотают и никогда не насыщаются, и вдобавок даже не дают себе труда воздерживаться от цинического хохота, который возбуждает в
них самих
их безнаказанность.
Что
же касается до провинций, то, по моему мнению, масса ропщущих и вопиющих должна быть в
них еще компактнее, хотя причины, обусловливающие недовольство, имеют здесь совершенно иной характер.
Мне скажут, может быть, что и в провинции уже успело образоваться довольно компактное сословие «кровопивцев», которые не имеют причин причислять себя к лику недовольных; но ведь это именно те самые люди, о которых уже говорено выше и которые, в одно и то
же время и пирог зубами рвут, и глумятся над рукою,
им благодеющею.
Нет, даже Колупаев с Разуваевым — и те недовольны.
Они, конечно, понимают, что «жить ноне очень способно», но в то
же время не могут не тревожиться, что есть тут что-то «необнакавенное», чудное, что, идя по этой покатости, можно, того гляди, и голову свернуть. И оба начинают просить «констинтунциев»… Нам чтоб «констинтунциев» дали, а толоконников чтоб к нам под начал определили 26, да чтоб за печатью: и ныне и присно и во веки веков.
Наверное, думалось мне,
они смотрят и в то
же время какое-нибудь мероприятие выдумывают.
По казенной надобности
они воспламеняются и свирепеют с изумительной легкостью, но в домашнем быту, и в особенности на водах за границей,
они такие
же люди, как и прочие.
Бывают даже такие личности, которые, покуда одеты в партикулярное платье, перелагают Давидовы псалмы 29, а как только наденут вицмундир, так тотчас
же начинают читать в сердцах посторонних людей, хотя бы последние совсем
их об этом не просили.
— Но для чего
же вы непременно настаиваете, чтоб немец подох? — спросил
он в недоумении.
Где власть? где, спрашиваю вас, власть? Намеднись прихожу за справкой в департамент Расхищений и Раздач 34 — был уж второй час — спрашиваю: начальник отделения такой-то здесь? —
Они, говорят, в три часа приходят. — А столоначальник здесь? — И
они, говорят, раньше как через час не придут. — Кто
же, спрашиваю, у вас дела-то делает? — Так, поверите ли, даже сторожа смеются!
— Но чем
же вы объясните, — встрепенулся Дыба, — отчего здесь на песке такой отличный хлеб растет, а у нас и на черноземе — то дожжичка нет, то чересчур
его много? И молебны, кажется, служат, а все хлебушка нет?
Мальчик в штанах. Я говорю так
же, как говорят мои добрые родители, а когда
они говорят, то мне бывает весело. И когда я говорю, то
им тоже бывает весело. Еще на днях моя почтенная матушка сказала мне: когда я слышу, Фриц, как ты складно говоришь, то у меня сердце радуется!
Как древле, выстрадав иго монголов, она избавила от
них Европу, так и ныне, вынося иго саранчи, она той
же Европе оказывает неоцененнейшую из услуг!
Мальчик в штанах (изумленно).Но кто
же имеет право сорвать вещь, которая не принадлежит
ему в собственность?!
Мальчик без штанов. Говорю тебе, надоело и нам. С души прет, когда-нибудь перестать надо. Только как с этим быть? Коли
ему сдачи дать, так тебя
же засудят, а
ему, ругателю, ничего. Вот один парень у нас и выдумал: в вечерни
его отпороли, а
он в ночь — удавился!
Мальчик в штанах. Но каким
же образом
он живет без доходов? Работает?
Ведь надо
же, наконец, чтоб мужик когда-нибудь что-нибудь знал, надо
же, чтоб
он сознал себя и свое положение и когда-нибудь пожелал для себя лучшего удела, нежели тот, на который
он осужден в данную минуту.
Ту
же щемящую скуку, то
же отсутствие непоказной жизни вы встречаете и на улицах Берлина. Я согласен, что в Берлине никому не придет в голову, что
его"занапрасно"сведут в участок или обругают, но, по мнению моему, это придает уличной озабоченности еще более удручающий характер. Кажется, что весь этот люд высыпал на улицу затем, чтоб купить на грош колбасы; купил, и бежит поскорей домой, как бы знакомые не увидели и не выпросили.
Во-первых, современный берлинец чересчур взбаламучен рассказами о парижских веселостях, чтоб не попытаться завести и у себя что-нибудь a l'instar de Paris. [по примеру Парижа] Во-вторых, ежели
он не будет веселиться, то не скажет ли об
нем Европа: вот
он прошел с мечом и огнем половину цивилизованного мира, а остался все тем
же скорбным главою берлинцем.
А затем отправляется в Орфеум, щиплет тамошних кокоток («не знает, как блеснуть очаровательнее», как выражается у Островского Липочка Большова) 8, наливается шампанским точно так
же, как отец или предок
его наливался пивом, и пьяный отправляется на ночлег в сопровождении двух кокоток, вместо одной.
И мечется на своем ложе, видя во сне, что и завтра
ему предстоит веселиться точно тем
же порядком.
Основать университет и населить
его знаменитейшими и наилучше оплаченными профессорами можно всюду, даже при наличности самых нестерпимейших уз, равно как всюду
же можно устроить музеи, коллекции, выставки и проч.
И что
же! выискался профессор, который не только не проглотил этого слова, не только не подавился
им в виду десятков юношей, внимавших
ему, не только не выразился хоть так, что как, дескать, ни печально такое орудие, но при известных формах общежития представляется затруднительным обойти
его, а прямо и внятно повествовал, что кнут есть одна из форм, в которых высшая идея правды и справедливости находит себе наиболее приличное осуществление.
Кто
же, однако, бросит в
него камень за выказанную
им научную сноровистость?
Положим, что
его душа, точно так
же как и немцева, не принадлежит
ему в собственность, но
он не продал ее за грош, а отдал даром.
Ведут ли населяющие
их жители какую бы то ни было самостоятельную жизнь и имеют ли свойственные всем земноводным постоянные занятия? пользуются ли благами общественности, то есть держат ли, как в прочих местах, ухо востро, являются ли по начальству в мундирах для принесения поздравлений, фигурируют ли в процессах в качестве попустителей и укрывателей и затем уже, в свободное от явок время, женятся, рождают детей и умирают, или
же представляют собой изнуренный летнею беготнёю сброд, который, сосчитав барыши, погружается в спячку, с тем чтоб проснуться в начале апреля и начать приготовление к новой летней беготне?
Курзал прибодряется и расцвечивается флагами и фонарями самых причудливых форм и сочетаний; лужайки около
него украшаются вычурными цветниками, с изображением официальных гербов; армия лакеев стоит, притаив дыхание, готовая по первому знаку ринуться вперед; в кургаузе, около источников, появляются дородные вассерфрау 12; всякий частный дом превращается в Privat-Hotel, напоминающий невзрачную провинциальную русскую гостиницу (к счастию, лишенную клопов), с дерюгой вместо постельного белья и с какими-то нелепыми подушками, которые расползаются при первом прикосновении головы; владельцы этих домов, зимой ютившиеся в конурах ради экономии в топливе, теперь переходят в еще более тесные конуры ради прибытка; соседние деревни, не покладывая рук, доят коров, коз, ослиц и щупают кур; на всяком перекрестке стоят динстманы, пактрегеры 13 и прочий подневольный люд, пришедший с специальною целью за грош продать душу; и тут
же рядом ржут лошади, ревут ослы и без оглядки бежит жид, сам еще не сознавая зачем, но чуя, что из каждого кармана пахнет талером или банковым билетом.
Сродного сословия людей в курортах почти нет, ибо нельзя
же считать таковыми ту незаметную горсть туземных и иноземных негоциантов, которые торгуют (и бог весть, одним ли тем, что у
них на полках лежит?) в бараках и колоннадах вдоль променад, или тех антрепренеров лакейских послуг, которые тем только и отличаются (разумеется, я не говорю о мошне) от обыкновенных лакеев и кнехтов, что имеют право громче произносить: pst! pst!
Это платье, по-видимому, уж совсем хорошо, но вот тут… нужно, чтоб было двеноги, а где
они, «две ноги»?"За что
же, однако, меня в институте учитель прозвал tete de linotte! [ветреницей] совсем уж я не такая…"И опять бонапартист перед глазами, но уж не тот, не прежний.
В это
же время бодрствует в своей конуре и шпион.
Он приводит в порядок собранные матерьялы, проводит
их сквозь горнило своего понимания и, чувствуя, что от этого"понимания"воняет, сдабривает
его клеветою. И — о, чудо! — клевета оказывается правдоподобнее и даже грамотнее, потому что образцом для нее послужила полемика"благонамеренных"русских, газет…
Что
же касается до меня, то я смотрел на
них и чувствовал, что в душе моей поднимается какая-то смута.
К удивлению, старики не только не обиделись, но на другой
же день, встретив меня на той
же площадке, опять возобновили разговор об"увенчании здания". На третий день — тоже, на четвертый — тоже… Наконец судьба-таки растащила нас:
их увлекла домой, меня… в Швейцарию!!
Каким образом это сходит
им с рук? в силу чего?"Но что еще замысловатее: если люди без шкур ухитряются жить, то какую
же степень живучести предъявят
они, если случайно опять обрастут?
Выходит из рядов Тяпкин-Ляпкин и отдувается. Разумеется, ищут, где у
него шкура, и не находят. На нет и суда нет — ступай с глаз долой… бунтовщик! Тяпкин-Ляпкин смотрит веселее: слава богу, отделался! Мы тоже наматываем себе на ус: значит,"проникать","рассматривать","обсуждать"не велено. А все-таки каким
же образом дани платить? — вот, брат, так штука!
Должно
же, однако, чем-нибудь разрешиться это недоумение. В сущности, впрочем,
оно и разрешается, но только разрешение-то выходит бесплодное. А именно: разрешается всеобщим недомогательством и какою-то бесформенною, лишенною характерных признаков, тоскою.
Превратных толкований нет и в помине (не нарочно
же их разыскивать!), а тоска сосет да сосет.
И вдруг объявится просияние,"
его же тьма не объят"…
Едешь в вагоне и во всяком соседе видишь сосуд злопыхательства; приедешь в гостиницу и все думаешь: да где
же они, превратные идеи, застряли? как бы
их обойти? как бы не встретиться с"киевским дядей", который, пожалуй, не задумается и налгать?
Что
же касается до графа Мамелфина, то
он был замечателен лишь тем, что происходил по прямой линии от боярыни Мамелфы Тимофеевны. Каким образом произошел на свет первый граф Мамелфин — предания молчали; в документах
же объяснялось просто:"по сей причине". Этот
же девиз значился и в гербе графов Мамелфиных. Но сам по себе граф, о котором идет речь, ничего самостоятельного не представлял, а был известен только в качестве приспешника и стремянного при графе ТвэрдоонтС.
Подхалимов. Но ахиллесовы пяты, ваше сиятельство! надо
же какое-нибудь насчет
их распоряжение сделать?
А кого
же оно может интересовать?