Неточные совпадения
Я видал такие обширные полевые пространства в южной половине Пензенской губернии 14, по, под опасением возбудить в читателе недоверие, утверждаю, что репутация производства так называемых «буйных» хлебов гораздо с
большим нравом может
быть применена к обиженному природой прусскому поморью, нежели к чембарским благословенным пажитям, где, как рассказывают, глубина черноземного слоя достигает двух аршин.
Как я уже сказал выше, мне пришлось поместиться в одном спальном отделении с бесшабашными советниками. Натурально, мы некоторое время дичились друг друга. Старики вполголоса переговаривались между собой и, тихо воркуя, сквернословили. Оба
были недовольны, оба ссылались на графа Михаила Николаевича и на графа Алексея Андреича, оба сетовали не то на произвол власти, не то на умаление ее — не поймешь, на что именно. Но что меня всего
больше огорчило — оба искали спасения… в конституции!!
Мальчик высказал это солидно, без похвальбы, и без всякого глумления над странностью моего вопроса. По-видимому, он понимал, что перед ним стоит иностранец (кстати: ужасно странно звучит это слово в применении к русскому путешественнику; по крайней мере, мне
большого труда стоило свыкнуться с мыслью, что я где-нибудь могу
быть… иностранцем!!), которому простительно не знать немецких обычаев.
Я с особенной настойчивостью останавливаюсь на уличной жизни, во-первых, потому, что она всего
больше доступна наблюдению, а во-вторых, потому, что в городе, имеющем претензию
быть кульминационным пунктом целой империи, уличная жизнь, по мнению моему, должна преимущественно отражать на себе степень
большей или меньшей эмансипации общества от уз.
Там, где эти свойства отсутствуют, где чувство собственного достоинства заменяется оскорбительным и в сущности довольно глупым самомнением, где шовинизм является обнаженным, без всякой примеси энтузиазма, где не горят сердца ни любовью, ни ненавистью, а воспламеняются только подозрительностью к соседу, где нет ни истинной приветливости, ни искренней веселости, а
есть только желание похвастаться и расчет на тринкгельд, [чаевые] — там, говорю я, не может
быть и
большого хода свободе.
Правда, я со всех сторон слышу, что недоразумений
больше уж не
будет, и вполне верю, что, в дополнение к прежним эмансипациям, возможна и эмансипация от недоразумений.
Тот
был с усиками, а этот с бородой… ах, какой он
большой!
— И мыслей нынче нет — это его превосходительство верно заметил: нет нынче мыслей-с! — все
больше и
больше горячился Удав. — В наше время настоящиемысли бывали, такие мысли, которые и обстановку имели, и излагаемы
быть могли. А нынче — экспромты пошли-с. Ни обстановки, ни изложения — одна середка. Откуда что взялось? держи! лови!
На первый взгляд, все это приметы настолько роковые (должно
быть, шкуры-то еще
больше на убыль пошли!), что западный человек сразу решил: теперь самое время объявить цену рублю — двугривенный.
Дома мне все-таки казалось — разумеется, это
был обман чувств, не
больше, — что я что-нибудь могу, наблюсти, закричать караул, ухватить похитителя за руку; а тут даже эта эфемерная надежда исчезла.
Судьбы министра Бароша интересовали не в пример
больше, нежели судьбы министра Клейнмихеля; судьбы парижского префекта МопЮ —
больше, нежели судьбы московского обер-полициймейстера Цынского, имя которого нам
было известно только из ходившего по рукам куплета о брандмайоре Тарновском [Вот этот куплет: Этими немногими строками, по-видимому, исчерпывались все «отличные заслуги» и Тарновского и Цынского: один представил (может
быть, при рапорте), другой — получил.
Но, по-видимому, Мак-Магон действительно
был только «честная шпага», и ничего
больше. Рассказывают за достоверное, что все уже
было как следует подстроено, что приготовлены
были надежные войска, чтобы раскассировать палату, и подряжены парадные кареты, в которых Шамбор имел въехать в добрый город Париж…
В деле беллетристики он противник всяких психологических усложнений и анализов и требует от автора, чтоб он, без отвлеченных околичностей, но с возможно
большим разнообразием «особых примет», объяснил ему, каким телом обладает героиня романа, с кем и когда и при каких обстоятельствах она совершила первый, второй и последующие адюльтеры, в каком
была каждый раз платье, заставляла ли себя умолять или сдавалась без разговоров, и ежели дело происходило в cabinet particulier, [в отдельном кабинете] то в каком именно ресторане, какие прислуживали гарсоны и что именно
было съедено и выпито.
Однако ж и он не сразу удовлетворил буржуа (казался слишком трудным), так что романы его долгое время пользовались гораздо
большею известностью за границей (особенно в России), нежели во Франции."Ассомуар"[«Западня»]
был первым произведением, обратившим на Зола серьезное внимание его соотечественников, да и то едва ли не потому, что в нем на первом плане фигурируют представители тех «новых общественных наслоений»59, о близком нашествии которых, почти в то же самое время, несколько рискованно возвещал сфинкс Гамбетта (Наполеон III любил, чтоб его называли сфинксом; Гамбетта — тоже) в одной из своих речей.
Поэтому, чтобы избавиться от гнетущего ропота, необходимо прежде всего уйти от одиночества и устроить существование таким образом, чтоб досуг
был как можно
больше разделен.
Воротившись из экскурсии домой, он как-то пришипился и ни о чем
больше не хотел говорить, кроме как об королях. Вздыхал, чесал поясницу, повторял:"ему же дань — дань!","звезда бо от звезды","сущие же власти"15 и т. д. И в заключение предложил вопрос: мазанные ли
были французские короли, или немазанные, и когда получил ответ, что мазанные, то сказал...
Ясно, что он Капочке поправиться хотел, думал, что за"периоды"она еще
больше любить станет. А того не сообразил, милый человек, что бывают такие строгие времена, когда ни любить нельзя, ни любимым
быть не полагается, а надо встать, уставившись лбом, и закоченеть.
Тоска настигла меня немедленно, как только Блохины и Старосмысловы оставили Париж. Воротившись с проводин, я ощутил такое глубокое одиночество, такую неслыханную наготу, что чуть
было сейчас же не послал в русский ресторан за бесшабашными советниками. Однако на этот раз воздержался. Во-первых, вспомнил, что я уж
больше трех недель по Парижу толкаюсь, а ничего еще порядком не видал; во-вторых, меня вдруг озарила самонадеянная мысль: а что, ежели я и независимо от бесшабашных советников сумею просуществовать?
Со вступлением на престол Луи-Филиппа сердца Капоттов на мгновение оживились надеждою; но хотя Луи-Филипп
был возведен на трон не parceque, [потому что] a quoique [хотя (он
был)] Бурбон, однако ж, в отношении к Маратовским преданиям оказался еще
больше Бурбоном, нежели самые истые Бурбоны.
Неточные совпадения
Сначала все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль
большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он
пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков
был общий глас.
Онегин
был готов со мною // Увидеть чуждые страны; // Но скоро
были мы судьбою // На долгий срок разведены. // Отец его тогда скончался. // Перед Онегиным собрался // Заимодавцев жадный полк. // У каждого свой ум и толк: // Евгений, тяжбы ненавидя, // Довольный жребием своим, // Наследство предоставил им, //
Большой потери в том не видя // Иль предузнав издалека // Кончину дяди старика.
Хотя <уверял> он, что в Херсонской губернии
есть у него земли, но они существовали
больше в предположенье.
Учителей у него
было немного:
большую часть наук читал он сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать самую душу науки, так что и малолетнему
было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.
Форменный порядок
был ему совершенно известен: бойко выставил он
большими буквами: «Тысяча восемьсот такого-то года», потом вслед за тем мелкими: «помещик такой-то», и все, что следует.