Неточные совпадения
Но
мне отрадно и весело шататься
по городским улицам, особливо в базарный день, когда они кипят народом, когда все площади завалены разным хламом: сундуками, бураками, ведерками и проч.
Но
я предполагаю, что вы — лицо служащее и не заживаетесь в Крутогорске подолгу. Вас посылают
по губернии обревизовать, изловить и вообще сделать полезное дело.
И все это ласковым словом, не то чтоб
по зубам да за волосы: „
Я, дескать, взяток не беру, так вы у
меня знай, каков
я есть окружной!“ — нет, этак лаской да жаленьем, чтоб насквозь его, сударь, прошибло!
—
Я еще как ребенком был, — говорит, бывало, — так мамка
меня с ложечки водкой поила, чтобы не ревел, а семи лет так уж и родитель
по стаканчику на день отпущать стал.
Слово за словом, купец видит, что шутки тут плохие, хочь и впрямь пруд спущай, заплатил три тысячи, ну, и дело покончили. После мы
по пруду-то маленько поездили, крючьями в воде потыкали, и тела, разумеется, никакого не нашли. Только,
я вам скажу, на угощенье, когда уж были мы все выпивши, и расскажи Иван Петрович купцу, как все дело было; верите ли, так обозлилась борода, что даже закоченел весь!
Ну, это,
я вам доложу, точно грех живую душу таким родом губить. А
по прочему
по всему чудовый был человек, и прегостеприимный — после, как умер, нечем похоронить было: все, что ни нажил, все прогулял! Жена до сих пор
по миру ходит, а дочки — уж бог их знает! — кажись,
по ярмонкам ездят: из себя очень красивы.
Эта у нас музыка-то
по нотам разыгрывалась, а
меня на ней-то и попутал лукавый.
— А
я, ваше благородие, с малолетствия
по своей охоте суету мирскую оставил и странником нарекаюсь; отец у
меня царь небесный, мать — сыра земля; скитался
я в лесах дремучих со зверьми дикиими, в пустынях жил со львы лютыими; слеп был и прозрел, нем — и возглаголал. А более ничего вашему благородию объяснить не могу,
по той причине, что сам об себе сведений никаких не имею.
— Вы, мол, так и так, платили старику
по десяти рублев, ну а
мне, говорит, этого мало:
я, говорит, на десять рублев наплевать хотел, а надобно
мне три беленьких с каждого хозяина.
Перегоренский. Повторяю вашему высокородию: не донос, которого самое название презрительно для моего сердца, намерен
я предъявить вам, государь мой! — нет! Слова мои будут простым извещением, которое,
по смыслу закона, обязательно для всякого верноподданного…
— Господи! Иван Перфильич! и ты-то! голубчик! ну, ты умница! Прохладись же ты хоть раз, как следует образованному человеку! Ну, жарко тебе — выпей воды, иль выдь, что ли, на улицу… а то водки!
Я ведь не стою за нее, Иван Перфильич!
Мне что водка! Христос с ней!
Я вам всем завтра утром
по два стаканчика поднесу… ей-богу! да хоть теперь-то ты воздержись… а! ну, была не была! Эй, музыканты!
Однако ж
я должен сознаться, что этот возглас пролил успокоительный бальзам на мое крутогорское сердце;
я тотчас же смекнул, что это нашего поля ягода. Если и вам, милейший мой читатель, придется быть в таких же обстоятельствах, то знайте, что пьет человек водку, — значит, не ревизор, а хороший человек.
По той причине, что ревизор, как человек злущий, в самом себе порох и водку содержит.
— Так-с; ну, а
я отставной подпоручик Живновский… да-с! служил в полку — бросил; жил в имении — пропил! Скитаюсь теперь
по бурному океану жизни, как челн утлый, без кормила, без весла…
— Драться
я, доложу вам, не люблю: это дело ненадежное! а вот помять, скомкать этак мордасы — уж это наше почтение, на том стоим-с. У нас, сударь, в околотке помещица жила, девица и бездетная, так она истинная была на эти вещи затейница. И тоже бить не била, а проштрафится у ней девка, она и пошлет ее
по деревням милостыню сбирать; соберет она там куски какие — в застольную: и дворовые сыты, и девка наказана. Вот это, сударь, управление! это
я называю управлением.
— Стара стала, слаба стала! Шли мы,
я помню, в восемьсот четырнадцатом, походом — в месяц
по четыре ведра на брата выходило! Ну-с, четырежды восемь тридцать два — кажется, лопнуть можно! — так нет же, все в своем виде! такая уж компания веселая собралась: всё ребята были теплые!
— И вот все-то
я так маюсь
по белу свету. Куда ни сунусь, везде какая-нибудь пакость… Ну, да, слава боту, теперь, кажется, дело на лад пойдет, теперь
я покоен… Да вы-то сами уж не из Крутогорска ли?
— Ре-ко-мен-да-цшо! А зачем, смею вас спросить,
мне рекомендация? Какая рекомендация? Моя рекомендация вот где! — закричал он, ударя себя
по лбу. — Да, здесь она, в житейской моей опытности! Приеду в Крутогорск, явлюсь к начальству, объясню, что
мне нужно… ну-с, и дело в шляпе… А то еще рекомендация!.. Эй, водки и спать! — прибавил он совершенно неожиданно.
— Да то, что служить
мне у вас больше не приходится: жалованье маленькое, скоро вот первый чин получу. Ну, и место это совсем не
по моим способностям.
Изволите помнить, в ту пору купец работника невзначай зашиб, вы
мне еще записку писали, чтоб с купца-то донять
по обещанию…
Сами посудите:
я в губернский город еду, место
по способностям своим иметь желаю-с, нельзя же тут без рекомендации, надо у всякого сыскать-с.
— Вы
меня извините, Татьяна Сергеевна, — говорил он ей, — не от любопытства, больше от жажды просвещения-с, от желания усладить душу пером вашим — такое это для
меня наслаждение видеть, как ваше сердечко глубоко все эти приятности чувствует… Ведь
я по простоте, Татьяна Сергеевна,
я ведь по-французскому не учился, а чувствовать, однако, могу-с…
— Виноват, — говорит, — Семен Акимыч, не погубите!
Я, то есть, единственно
по сердоболию; вижу, что дама образованная убивается, а оне… вот и письма-с!.. Думал
я, что оне одним это разговором, а теперь видел сам, своими глазами видел!..
— Это, брат, дело надобно вести так, — продолжал он, — чтоб тут сам черт ничего не понял. Это, брат, ты по-приятельски поступил, что передо
мной открылся;
я эти дела вот как знаю!
Я, брат, во всех этих штуках искусился! Недаром же
я бедствовал, недаром три месяца жил в шкапу в уголовной палате: квартиры, брат, не было — вот что!
Эту maman
я, признаюсь откровенно, не совсем-то долюбливаю;
по моему мнению, она самая неблагонамеренная дама в целом Крутогорске (ограничимся одним этим милым
мне городом).
Мне кажется, что только горькая необходимость заставила ее сделать свой дом"приятным", — необходимость, осуществившаяся в лице нескольких дочерей, которые,
по достаточной зрелости лет, обещают пойти в семена, если в самом непродолжительном времени не будут пристроены.
Вообще, посещая"приятное семейство"
по понедельникам,
я всегда нахожусь в самом тревожном положении.
— Умный человек-с, — говаривал
мне иногда
по этому поводу крутогорский инвалидный начальник, — не может быть злым, потому что умный человек понятие имеет-с, а глупый человек как обозлится, так просто, без всякого резона, как индейский петух, на всех бросается.
— А что, верно,
я рано забрался? — спрашиваю
я у Василия Николаича, одиноко расхаживающего
по зале.
Но
я оставляю свои размышления до более удобного времени и продолжаю свое странствование
по площади.
Я говорю «по-видимому», потому что этой боли сердечной, этой нужде сосущей, которую мы равнодушно называем именем ежедневных, будничных явлений, никогда нет скончания.
— Нет-с,
я найду не
по красоте, а
по своей основательности-с… Он что найдет? он горечь какую-нибудь найдет! а
я желаю за себя купеческую дочь взять, чтоб за ней,
по крайности, тысяча серебра числилась…
— За
меня отдадут-с… У
меня, Марья Матвевна, жалованье небольшое, а
я и тут способы изыскиваю… стало быть, всякий купец такому человеку дочь свою, зажмуря глаза, препоручить может… Намеднись иду
я по улице, а Сокуриха-купчиха смотрит из окна:"Вот, говорит, солидный какой мужчина идет"… так, стало быть, ценят же!.. А за что? не за вертопрашество-с!
По крайности пусть на народе посмотрят, каково
мне с тобой житье… со сквалыжником!
— Это, брат, самое худое дело, — отвечает второй лакеи, — это все равно значит, что в доме большого нет. Примерно,
я теперь в доме у буфета состою, а Петров состоит
по части комнатного убранства… стало быть, если без понятия жить, он в мою часть, а
я в его буду входить, и будем мы, выходит, комнаты два раза подметать, а посуду, значит, немытую оставим.
Тут вижу
я и знакомца моего Порфирия Петровича, который,
по мелкости своего роста, обязывается делать два шага там, где его превосходительству приходится делать только один.
— Вот как
я вашему благородию скажу, что нет того на свете знамения, которое бы,
по божьему произволению, случиться не могло!
И рассказывала
мне она, как однова стояла она в церкви божией, в великом сокрушении о грехах своих, а очи, будто
по недостоинству своему, к земле опустила… и вдруг слышит она вблизи себя некий тихий глас, вещающий: «Мавро!
— А какая у него одежа? пониток черный да вериги железные — вот и одежа вся. Известно, не без того, чтоб люди об нем не знали; тоже прихаживали другие и милостыню старцу творили: кто хлебца принесет, кто холстеца, только мало он принимал, разве
по великой уж нужде. Да и тут, сударь, много раз при
мне скорбел, что
по немощи своей, не может совершенно от мира укрыться и полным сердцем всего себя богу посвятить!
Сам
я,
по неразумию своему, хотя не силен духовного подвига преодолеть, однако к подражателям Христовым великое почитание имею.
Пришел
я к чему,
по милости добрых людей, в летнее время, потому что зимой и жилья поблизности нет, а с старцем поселиться тоже невозможно.
Пименов встал, снял шапку, поклонился
мне и писарю, потом несколько раз перекрестился и заковылял
по дороге рядом с Пахомовной.
Так не будет же по-твоему, гадина пресмыкающа: со
мною сила крестная, со
мною святых угодников пречестное воинство!"
— Ишь ведь как изладили! да что,
по ресункам, что ли, батюшка? Не мало тоже, чай, хлопот было! Вот намеднись Семен Николаич говорит:"Ресунок, говорит, Архипушко, вещь мудреная: надо ее сообразить! линия-то на бумаге все прямо выходит: что глубина, что долина? так надо, говорит, все сообразить, которую то есть линию в глубь пустить, которую в долину, которую в ширь…"Разговорился со
мной — такой добреющий господин!
— Так
я, сударь, и пожелал; только что ж Кузьма-то Акимыч, узнавши об этом, удумал? Приехал он ноне
по зиме ко
мне:"Ты, говорит, делить нас захотел, так
я, говорит, тебе этого не позволяю, потому как
я у графа первый человек! А как ты, мол, не дай бог, кончишься, так на твоем месте хозяйствовать
мне, а не Ивану, потому как он малоумный!"Так вот, сударь, каки ноне порядки!
— Думал
я, сударь, и так; да опять, как и напишешь-то к графу? по-мужицки-то ему напишешь, так он и читать не станет… вот что! Так уж
я, сударь, подумавши, так рассудил, чтоб быть этому делу как бог укажет!
—
Я, милостивый государь, здешняя дворянка, — сказала она
мне мягким голосом, но не без чувства собственного достоинства, — коллежская секретарша Марья Петровна Музовкина, и хотя не настоящая вдова, но
по грехам моим и
по воле божией вдовею вот уж двадцать пятый год…
—
Мне, милостивый государь, чужого ничего не надобно, — продолжала она, садясь возле
меня на лавке, — и хотя
я неимущая, но, благодарение богу, дворянского своего происхождения забыть не в силах…
Я имею счастие быть лично известною вашим папеньке-маменьке… конечно, перед ними
я все равно, что червь пресмыкающий, даже меньше того, но как при всем том
я добродетель во всяком месте,
по дворянскому моему званию, уважать привыкла, то и родителей ваших не почитать не в силах…
— Вот, милостивый государь, каким
я,
по неимуществу моему, грубостям подвержена, — сказала Музовкина, нисколько не конфузясь, — конечно, по-християнски
я должна оставить это втуне, но не скрою от вас, что если бы не была
я разлучена с другом моим Федором Гаврилычем, то он, без сомнения, защитил бы
меня от напрасных обид…
Имела
я тогда всего-навсе двадцать пять лет от роду, и,
по невинности своей, ничего, можно сказать, не понимала: не трудно после этого вообразить, каким искушениям
я должна была подвергнуться!
А больше еще и
по тому особливому случаю искушения сделались для
меня доступными, что в это время в нашем селе имел квартирование полк, и следовательно, какую ж
я могла иметь против этого защиту?