Неточные совпадения
Не то чтобы он отличался великолепными зданиями, нет в нем садов семирамидиных, ни
одного даже трехэтажного дома не встретите вы в длинном ряде улиц, да и улицы-то всё немощеные; но есть что-то мирное, патриархальное во всей его физиономии, что-то успокоивающее душу в тишине, которая царствует
на стогнах его.
Выедешь это
на следствие и начнешь весь окольный народ сбивать: мало
одной волости, так и другую прихватишь — всех тащи.
Однако пошли тут просьбы да кляузы разные, как водится, и всё больше
на одного заседателя. Особа была добрая, однако рассвирепела. „Подать, говорит, мне этого заседателя“.
Сторговались они, а
на другой день и приезжают их сиятельство ранехонько. Ну и мы, то есть весь земский суд, натурально тут, все в мундирах;
одного заседателя нет, которого нужно.
Один был грех
на его душе, великий грех — инородца загубил.
С
одной стороны, и не стоит этакой народ, чтоб
на него внимание обращать: и глуп-то, и необразован, и нечист — так, истукан какой-то.
А нынче что! нынче, пожалуй, говорят, и с откупщика не бери. А я вам доложу, что это
одно только вольнодумство. Это все единственно, что деньги
на дороге найти, да не воспользоваться… Господи!»
Отпустил его домой, да не
одного, а с сотским. Принес заводчик деньги, да все думает, не будет ли милости, не согласится ли
на двести рублев. Сосчитал Фейер деньги и положил их в карман.
Темно. По улицам уездного городка Черноборска, несмотря
на густую и клейкую грязь, беспрестанно снуют экипажи самых странных видов и свойств. Городничий уже раз десять, в течение трех часов, успел побывать у подъезда ярко освещенного каменного дома, чтобы осведомиться о здоровье генерала. Ответ был, однако ж, всякий раз
один и тот же: «Его высокородие изволят еще почивать».
Я всегда удивлялся, сколько красноречия нередко заключает в себе
один палец истинного администратора. Городничие и исправники изведали
на практике всю глубину этой тайны; что же касается до меня, то до тех пор, покуда я не сделался литератором, я ни о чем не думал с таким наслаждением, как о возможности сделаться, посредством какого-нибудь чародейства, указательным пальцем губернатора или хоть его правителя канцелярии.
Кшецынский при этом зеленел и вздрагивал, и во рту у него делалось скверно; но все это происходило лишь
на одно мгновение, и он снова потуплял глаза в тарелку.
Живоглотом он прозван по той причине, что, будучи еще в детстве и обуреваемый голодом, которого требованиям не всегда мог удовлетворить его родитель, находившийся при земском суде сторожем, нередко блуждал по берегу реки и вылавливал в ней мелкую рыбешку, которую и проглатывал живьем, твердо надеясь
на помощь божию и
на чрезвычайную крепость своего желудка, в котором, по собственному его сознанию, камни жерновые всякий злак в
один момент перемалывали.
Необходимость,
одна горестная необходимость вынуждает меня сказать вам, что я не премину, при первой же возможности, обратиться с покорнейшею просьбой к господину министру, умолять
на коленах его высокопревосходительство…
Оркестр, состоящий из двух флейт и
одного контрбаса, сыгрывается в лакейской, наводя нестерпимое уныние
на сердца черноборцев извлекаемыми из флейт жалобными звуками.
Сальные свечи в изобилии горят во всех комнатах; однако ж в
одной из них, предназначенной, по-видимому, для резиденции почетного гостя,
на раскрытом ломберном столе горят даже две стеариновые свечи, которые Дмитрий Борисыч, из экономии, тушит, и потом, послышав
на улице движение, вновь зажигает.
Прошло месяца два; я воротился из командировки и совсем забыл о Живновском, как вдруг встретил его, в
одно прекрасное утро,
на улице.
И не то чтобы он подал вам какие-нибудь два пальца или же сунул руку наизнанку, как делают некоторые, — нет, он подает вам всю руку, как следует, ладонь
на ладонь, но вы ни
на минуту не усумнитесь, что перед вами человек, который имел бы полное право подать вам
один свой мизинец.
Однако сын не сын управительский, а надели рабу божьему
на ноги колодки, посадили в темную, да
на другой день к допросу: «Куда деньги девал, что прежде воровал?» Как ни бились, —
одних волос отец две головы вытаскал, — однако не признался: стоит как деревянный, слова не молвит. Только когда помянули Парашку — побледнел и затрясся весь, да и говорит отцу...
— Ты ее, батька, не замай, а не то и тебя пришибу, и деревню всю вашу выжгу, коли ей какое ни
на есть беспокойствие от вас будет. Я
один деньги украл,
один и в ответе за это быть должон, а она тут ни при чем.
Сиживал-таки Порфирка наш голодом не
один день; хаживал больше все
на босу ногу, зимой и летом, в
одном изодранном тулупчишке.
Ощутил лесной зверь, что у него
на лбу будто зубы прорезываются. Взял письма, прочитал — там всякие такие неудобные подробности изображаются. Глупая была баба! Мало ей того, чтоб грех сотворить, — нет, возьмет да
на другой день все это опишет: «Помнишь ли, мол, миленький, как ты сел вот так, а я села вот этак, а потом ты взял меня за руку, а я, дескать, хотела ее отнять, ну, а ты»… и пошла, и пошла! да страницы четыре мелко-намелко испишет, и все не то чтоб дело какое-нибудь, а так, пустяки
одни.
— Ты сказал: становым — хорошо! Следовательно, и действуй таким манером, чтоб быть тебе становым. А если, брат, будешь становым, возьми меня к себе в письмоводители! Мне, брат, что мне хлеба кусок да место
на печке! я брат, спартанец!
одно слово, в шкапу три месяца выжил!
И
на дружеском совете положено было о ручках думать как можно менее, а, напротив того, все силы-меры направить к
одной цели — месту станового.
Княжна с ужасом должна сознаться, что тут существуют какие-то смутные расчеты, что она сама до такой степени embourbée, что даже это странное сборище людей,
на которое всякая порядочная женщина должна смотреть совершенно бесстрастными глазами, перестает быть безразличным сбродом, и напротив того, в нем выясняются для нее совершенно определительные фигуры, между которыми она начинает уже различать красивых от уродов, глупых от умных, как будто не все они
одни и те же — о, mon Dieu, mon Dieu! [о, боже мой, боже мой! (франц.)]
Мне кажется, что в то время, когда она, стиснувши как-то зубы, с помощью
одних своих тонких губ произносит мне приглашение пожаловать к ним в
один из следующих понедельников, то смотрит
на меня только как
на искусного пловца, который, быть может, отважится вытащить
одну из ее утопающих в зрелости дочерей.
Разговаривая с ней за ужином, я вижу, как этот взор беспрестанно косит во все стороны, и в то время, когда, среди самой любезной фразы, голос ее внезапно обрывается и принимает тоны надорванной струны, я заранее уж знаю, что кто-нибудь из приглашенных взял два куска жаркого вместо
одного, или что лакеи
на один из столов, где должно стоять кагорское, ценою не свыше сорока копеек, поставил шато-лафит в рубль серебром.
Замечу мимоходом, что Марья Ивановна очень хорошо знает это обстоятельство, но потому-то она и выбрала Анфису Петровну в поверенные своей сплетни, что, во-первых, пренебрежение мсьё Щедрина усугубит рвение Анфисы Петровны, а во-вторых, самое имя мсьё Щедрина всю кровь Анфисы Петровны мгновенно превратит в сыворотку, что также
на руку Марье Ивановне, которая, как дама от природы неблагонамеренная, за
один раз желает сделать возможно большую сумму зла и уязвить своим жалом несколько персон вдруг.
Василий Николаич не преминул воспользоваться и этим обстоятельством. Несколько понедельников сряду, к общему утешению всей крутогорской публики, он рассказывал Алексею Дмитричу какую-то историю, в которой
одно из действующих лиц говорит:"Ну, положим, что я дурак", и
на этих словах прерывал свой рассказ.
Приехавши, в
один из таких понедельников, к Размановским, я еще
на лестнице был приятно изумлен звуками музыки, долетавшими до меня из передней. Действительно, там сидело несколько батальонных солдат, которые грустно настраивали свои инструменты.
Мало-помалу образовались в зале кружки, и даже Алексей Дмитрич, желая принять участие в общем разговоре, начал слоняться из
одного угла в другой, наводя
на все сердца нестерпимое уныние. Женский пол скромно пробирался через зал в гостиную и робко усаживался по стенке, в ожидании хозяек.
Есть у них
на все этакой взгляд наивный, какого ни
один человек в целом мире иметь не может.
Обойдут ли его партией — он угрюмо насвистывает"Не
одна во поле дороженька"; закрадется ли в сердце его вожделение к женской юбке — он уныло выводит"Черный цвет", и такие вздохи
на флейте выделывает, что нужно быть юбке каменной, чтобы противостоять этим вздохам.
— Вот-с, изволите видеть, — подхватывает торопливо Харченко, как будто опасаясь, чтобы Коловоротов или кто-нибудь другой не посягнул
на его авторскую славу, — вот изволите видеть: стоял
один офицер перед зеркалом и волосы себе причесывал, и говорит денщику:"Что это, братец, волосы у меня лезут?"А тот, знаете, подумавши этак минут с пять, и отвечает:"Весною, ваше благородие, всяка скотина линяет…"А в то время весна была-с, — прибавил он, внезапно краснея.
mais vous concevez, mon cher, делай же он это так, чтоб читателю приятно было; ну, представь взяточника, и изобрази там… да в конце-то, в конце-то приготовь ему возмездие, чтобы знал читатель, как это не хорошо быть взяточником… а то так
на распутии и бросит — ведь этак и понять, пожалуй, нельзя, потому что, если возмездия нет, стало быть, и факта самого нет, и все это
одна клевета…
На бревнах, наваленных в
одном углу ее, я вижу несколько странниц, севших для отдыха.
— Да ноне чтой-то и везде жить некорыстно стало. Как старики-то порасскажут, так что в старину-то
одного хлеба родилось! А ноне и земля-то словно родить перестала… Да и народ без християнства стал… Шли мы этта
на богомолье, так по дороге-то не то чтоб тебе копеечку или хлебца, Христа ради, подать, а еще тебя норовят оборвать… всё больше по лесочкам и ночлежничали.
— А мы вот так, Петр Федорыч, сделаем, — говорит
один из мужчин, — мы махнем
на перепутье к Пазухину
на завод, да там такую лихорадку отзвоним, что
на целую неделю после того угорим!
Пришла, сударь, по
один день зимой к его келье волчица и хотела старца благочестивого съести, а он только поглядел
на нее да сказал:"Почто, зверь лютый, съести мя хощеши?" — и подал ей хлеба, и стала, сударь, волчица лютая яко ягня кротка и пошла от старца вспять!
— Нашего брата, странника,
на святой Руси много, — продолжал Пименов, — в иную обитель придешь, так даже сердце не нарадуется, сколь тесно бывает от множества странников и верующих. Теперь вот далеко ли я от дому отшел, а и тут попутчицу себе встретил, а там: что ближе к святому месту подходить станем, то больше народу прибывать будет; со всех, сударь, дорог всё новые странники прибавляются, и придешь уж не
один, а во множестве… так, что ли, Пахомовна?
И привел он ее к лесу темному; в тыим лесе
одни только древа-осины проклятые: листами дрожжат,
на весь мир злобствуют.
На постоялый двор, стоящий в самом центре огромного села, въезжают четыре тройки. Первая, заложенная в тарантас чудовищных размеров, везет самих хозяев; остальные три заложены в простые кибитки, из которых в
одной помещаются два господина в гражданском платье; в другой приказчик Петр Парамоныч, тучный малый, в замасленном длиннополом сюртуке, и горничная девушка; в третьей повар с кухнею.
Многие помнят также, как Иван Онуфрич в ту пору поворовывал и как питейный ревизор его за волосяное царство таскивал; помнят, как он постепенно, тихим манером идя, снял сначала
один уезд, потом два, потом вдруг и целую губернию; как самая кожа
на его лице из жесткой постепенно превращалась в мягкую, а из загорелой в белую…
— Кого приволокли? — спрашивает первый голос. — Кого привезли? черта привезли! — отвечает
один из ямщиков, раздеваясь и с сердцем кидая
на полати армяк и кнут.
Был тут, в этом полку,
один поручик; покорыствовался он, сударь,
на мое родительское достояние и вовлек меня с собою в любовь.
Хоробиткина. Ах, нет-с! (Напыщенно и впадая в фистулу.) Влюбленный мужчина — это пожар-с, друг — это… это друг-с,
одно слово! Влюбленный человек ни
на какие жертвы не способен, а друг — совсем напротив-с.
Хоробиткина. Потому что женщина все эти чувства бессравнительнее понимать может… ну, опять и то, что женщина, можно сказать, живет для
одной любви, и кажется, нет еще той приятности, которою не пожертвовала бы женщина, которая очень сильно влюблена. (Смотрит томно
на Налетова.)
Пафнутьев вздрагивает и подается всем корпусом вперед; Хоробиткина встает и поправляет
на груди выбившийся из-под платья шнурок; купцы и пейзане переминаются и вздыхают;
один Налетов, развалившись, сидит
на стуле.
Театр представляет комнату весьма бедную; по стенам поставлено несколько стульев под красное дерево, с подушками, обтянутыми простым холстом. В простенке, между двумя окнами, стол,
на котором разбросаны бумаги. У
одной стены неубранная кровать. Вообще, убранство и порядок комнаты обнаруживают в жильце ее отсутствие всякого стремленья к чистоте и опрятности.
— «А что за невестой дают?» — «Пять платьев да два монто,
одно летнее, другое зимнее; из белья тоже все как следует; самовар-с; нас с женой
на свой кошт год содержать будут, ну и мне тоже пару фрашную, да пару сертушную».
На той неделе и то Вера Панкратьевна, старуха-то, говорит: «Ты у меня смотри, Александра Александрыч,
на попятный не вздумай; я, говорит, такой счет в правленье представлю, что угоришь!» Вот оно и выходит, что теперича все
одно: женись — от начальства
на тебя злоба, из службы, пожалуй, выгонят; не женись — в долгу неоплатном будешь, кажный обед из тебя тремя обедами выйдет, да чего и во сне-то не видал, пожалуй, в счет понапишут.