Выходит, что наш брат приказный как выйдет из своей конуры, так ему словно дико и тесно везде, ровно
не про него и свет стоит. Другому все равно: ветерок шумит, трава ли по полю стелется, птица ли поет, а приказному все это будто в диковину, потому как он, окроме своего присутствия да кабака, ничего на свете не знает.
Неточные совпадения
— Это именно удивления достойно-с! — продолжал философствовать писарь, — сколько
их тут через все лето пройдет, и даже никакой опаски
не имеют! Примерно, скажем хочь
про разбойников-с; разбойник, хошь ты как хошь, все
он разбойник есть, разбойничья у
него душа… но эвтому самому и называется
он кровопийцею… так и разбойника даже
не опасаются-с!
— Так как же тут
не поверуешь, сударь! — говорит
он, обращаясь уже исключительно ко мне, — конечно, живем мы вот здесь в углу, словно в языческой стороне, ни
про чудеса, ни
про знамения
не слышим, ну и бога-то ровно забудем. А придешь, например, хошь в Москву, а там и камни-то словно говорят! пойдут это сказы да рассказы: там, послышишь, целение чудесное совершилось; там будто над неверующим знамение свое бог показал: ну и восчувствуешь, и растопится в тебе сердце, мягче воску сделается!..
Стал я говорить
про это матери, так и то все прахом пошло:"Что ж, говорит, разве старцы люди простые? от
них, окромя благодати, ничего и быть-то
не может".
Спросите у Карпущенкова, зачем
ему такое пространство земли, из которой
он не извлекает никакой для себя выгоды,
он, во-первых,
не поймет вашего вопроса, а во-вторых, пораздумавши маленько, ответит вам: «Что ж, Христос с ней! разве она кому в горле встала, земля-то!» — «Да ведь нужно, любезный, устраивать тротуар, поправлять улицу перед домом, а куда ж тебе сладить с таким пространством?» — «И, батюшка! — ответит
он вам, — какая у нас улица! дорога, известно,
про всех лежит, да и по ней некому ездить».
— И добро бы доподлинно
не служили! А то, кажется, какой еще службы желать! Намеднись
его высокородие говорит:"Ты, говорит, хапанцы свои наблюдай, да помни тоже, какова совесть есть!"Будто мы уж и «совести»
не знаем-с! Сами, чай, изволите знать,
про какую
их высокородие «совесть» поминают-с! так мы завсегда по мере силы-возможности и себя наблюдали, да и начальников без призрения
не оставляли… Однако сверх сил тяготы носить тоже невозможно-с.
— Вы ее, ваше благородие,
не слушайте, — обратился
он ко мне, — она все врет… А ты расскажи-ка
про Варсонофью-то, как ты ее ублажала!
1) Михаилом зовут меня, сыном Трофимовым, по прозванию Тебеньков, от роду имею лет, должно полагать, шестьдесят, а доподлинно сказать
не умею; веры настоящей, самой истинной, «старой»; у исповеди и св. причастия был лет восемь тому назад, а в каком селе и у какого священника,
не упомню, потому как приехали мы в то село ночью, и ночью же из
него выехали; помню только, что село большое, и указал нам туда дорогу какой-то мужичок деревенский;
он же и
про священника сказывал.
Так куда! затопал ногами и слышать никаких резонов
не хочет! И точно, представили. Расписал
он это самым наижалостнейшим образом: и
про женитьбу-то упомянул, и
про стыд девический, и
про лета молодые, неопытные — все тут было; только в настоящую точку, в ту самую, в которую спервоначала бить следовало, попасть забыл:
не упомянул, что приговор на предмет двенадцатилетней, а
не осьмнадцатилетней девки написан. Ну, и вышло точно так, как секретарь сказывал.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов
не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах
он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь //
Про Ольгу: такова любовь!
Татьяна (русская душою, // Сама
не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В
их доме эти вечера: // Служанки со всего двора //
Про барышень своих гадали // И
им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
«Мой дядя самых честных правил, // Когда
не в шутку занемог, //
Он уважать себя заставил // И лучше выдумать
не мог. //
Его пример другим наука; // Но, боже мой, какая скука // С больным сидеть и день и ночь, //
Не отходя ни шагу прочь! // Какое низкое коварство // Полуживого забавлять, //
Ему подушки поправлять, // Печально подносить лекарство, // Вздыхать и думать
про себя: // Когда же черт возьмет тебя!»
Не мадригалы Ленский пишет // В альбоме Ольги молодой; //
Его перо любовью дышит, //
Не хладно блещет остротой; // Что ни заметит, ни услышит // Об Ольге,
он про то и пишет: // И полны истины живой // Текут элегии рекой. // Так ты, Языков вдохновенный, // В порывах сердца своего, // Поешь бог ведает кого, // И свод элегий драгоценный // Представит некогда тебе // Всю повесть о твоей судьбе.
Он был
не глуп; и мой Евгений, //
Не уважая сердца в
нем, // Любил и дух
его суждений, // И здравый толк о том, о сем. //
Он с удовольствием, бывало, // Видался с
ним, и так нимало // Поутру
не был удивлен, // Когда
его увидел
он. // Тот после первого привета, // Прервав начатый разговор, // Онегину, осклабя взор, // Вручил записку от поэта. // К окну Онегин подошел // И
про себя ее прочел.