Неточные совпадения
И в
самом деле, из этого города даже дороги дальше никуда нет,
как будто здесь конец миру. Куда ни взглянете вы окрест — лес, луга да степь; степь, лес и луга; где-где вьется прихотливым извивом проселок, и бойко проскачет по нем телега, запряженная маленькою резвою лошадкой, и опять все затихнет, все потонет в общем однообразии…
Но вот и
сам его сиятельство, князь Чебылкин, изволит возвращаться от всенощной, четверней в коляске. Его сиятельство милостиво раскланивается на все стороны; четверня раскормленных лошадок влачит коляску мерным и томным шагом:
сами бессловесные чувствуют всю важность возложенного на них подвига и ведут себя,
как следует лошадям хорошего тона.
Да
как хватит кулаком по столу — золотушки-то и покатились по полу, а
сам еще пуще кричит...
— Что мне, брат, в твоей жизни, ты говори дело. Выручать так выручать, а не то выпутывайся
сам как знаешь.
Так вот-с
какие люди бывали в наше время, господа; это не то что грубые взяточники или с большой дороги грабители; нет, всё народ-аматёр был. Нам и денег, бывало, не надобно, коли
сами в карман лезут; нет, ты подумай да прожект составь, а потом и пользуйся.
Как все заприметит, что ему нужно, ну и велит в ворота стучаться, а
сам покуда все в скважинку высматривает.
В эвто в
самое время
как быть к вечерне ударили.
Неизвестно почему, я с
самого малолетства не могу себе вообразить добродетель иначе,
как в виде плешивого старца с немного телячьим выражением в очах.
Случилось с ним это приключение в то
самое время, когда он, после посещения его высокородия, стоял посреди пожарного двора, растопыривши,
как следует, руки в виде оправдания.
И точно, все пятеро полицейских и
сам стряпчий собственными глазами видели,
как Дмитрий Борисыч стал на колени, и собственными ушами слышали,
как он благим матом закричал: «секи же, коли так!»
По этой-то
самой причине и приезжал Дмитрий Борисыч несколько раз в дом купчихи Облепихиной узнать,
как почивал генерал и в
каком они находятся расположении духа: в веселом, прискорбном или так себе.
—
Как же это? надо, брат, надо отыскать голову… Голова, братец, это при следствии главное… Ну,
сам ты согласись, не будь, например, у нас с тобой головы, что ж бы это такое вышло! Надо, надо голову отыскать!
— Бога вы не боитесь, свиньи вы этакие! — говорит он, — знаете
сами,
какая у нас теперича особа! Нешто жалко мне водки-то, пойми ты это!.. Эй, музыканты!
На этот раз убеждения подействовали, и кадриль кой-как составилась. Из-за дверей коридора, примыкавшего к зале, выглядывали лица горничных и других зрителей лакейского звания, впереди которых, в
самой уже зале, стоял камердинер его высокородия. Он держал себя,
как и следует камердинеру знатной особы, весьма серьезно, с прочими лакеями не связывался и, заложив руки назад, производил глубокомысленные наблюдения над танцующим уездом.
Однако ж я должен сознаться, что этот возглас пролил успокоительный бальзам на мое крутогорское сердце; я тотчас же смекнул, что это нашего поля ягода. Если и вам, милейший мой читатель, придется быть в таких же обстоятельствах, то знайте, что пьет человек водку, — значит, не ревизор, а хороший человек. По той причине, что ревизор,
как человек злущий, в
самом себе порох и водку содержит.
Живновский в увлечении, вероятно, позабыл, что перед ним сидит один из смиренных обитателей Крутогорска. Он быстрыми шагами ходил взад и вперед по комнате, потирая руки, и физиономия его выражала нечто плотоядное,
как будто в
самом деле он готов был живьем пожрать крутогорскую страну.
Он никого, например, не назовет болваном или старым колпаком,
как делают некоторые обитатели пустынь, не понимающие обращения; если хотите, он выразит ту же
самую мысль, но так деликатно, что вместо «болвана» вы удобно можете разуметь «умница», и вместо «старого колпака» — «почтенного старца, украшенного сединами».
Он подошел и руку ей подал, да уж и
сам не знает
как, только обнял ее, а она и слышит, что он весь словно в лихорадке трясется.
Земский суд в такой порядок привел, что
сам губернатор на ревизии,
как ни ковырял в книгах, никакой провинности заметить не мог; с тем и уехал.
Другой смотрит в дело и видит в нем фигу, а Порфирий Петрович сейчас заприметит
самую настоящую «суть», — ну и развивает ее
как следует.
Но,
как хотите, взятки да взятки — а это и
самого изощренного ума человеку надоест наконец.
И в
самом деле,
как бы ни была грязна и жалка эта жизнь, на которую слепому случаю угодно было осудить вас, все же она жизнь, а в вас
самих есть такое нестерпимое желание жить, что вы с закрытыми глазами бросаетесь в грязный омут — единственную сферу, где вам представляется возможность истратить
как попало избыток жизни, бьющий ключом в вашем организме.
Но мало-помалу и эта докучная мысль начинает беспокоить вас реже и реже; вы даже
сами спешите прогнать ее,
как назойливого комара, и, к полному вашему удовольствию, добровольно,
как в пуховике, утопаете в болоте провинцияльной жизни, которого поверхность так зелена, что издали, пожалуй, может быть принята за роскошный луг.
По произведенному под рукой дознанию оказалось, что Подгоняйчиков приходится родным братом Катерине Дементьевне, по муже Шилохвостовой и что, по всем признакам, он действительно имел какие-то темные посягательства на сердечное спокойствие княжны Признаки эти были: две банки помады и стклянка духов, купленные Подгоняйчиковым в тот
самый период времени, когда сестрица его сделалась наперсницей княжны; гитара и бронзовая цепочка, приобретенная в то же
самое время, новые брюки и, наконец, найденные в секретарском столе стихи к ней, писанные рукой Подгоняйчикова и,
как должно полагать, им
самим сочиненные.
Главную роль должна была исполнить, comme de raison, [
как и полагается (франц.).]
сама виновница сего торжества; роль же Емельяна выпала на долю статского советника Фурначева.
Первым на ее голос отозвался управляющий палатой государственных имуществ,
как grand seigneur [вельможа (франц.).] и
сам попечитель множества малюток, приславший табакерку с музыкой; за ним последовал непременный член строительной комиссии, жена которого пожертвовала подушку с изображением турка, играющего на флейте.
— Это, брат, дело надобно вести так, — продолжал он, — чтоб тут
сам черт ничего не понял. Это, брат, ты по-приятельски поступил, что передо мной открылся; я эти дела вот
как знаю! Я, брат, во всех этих штуках искусился! Недаром же я бедствовал, недаром три месяца жил в шкапу в уголовной палате: квартиры, брат, не было — вот что!
Княжна с ужасом должна сознаться, что тут существуют какие-то смутные расчеты, что она
сама до такой степени embourbée, что даже это странное сборище людей, на которое всякая порядочная женщина должна смотреть совершенно бесстрастными глазами, перестает быть безразличным сбродом, и напротив того, в нем выясняются для нее совершенно определительные фигуры, между которыми она начинает уже различать красивых от уродов, глупых от умных,
как будто не все они одни и те же — о, mon Dieu, mon Dieu! [о, боже мой, боже мой! (франц.)]
Разговаривая с ней за ужином, я вижу,
как этот взор беспрестанно косит во все стороны, и в то время, когда, среди
самой любезной фразы, голос ее внезапно обрывается и принимает тоны надорванной струны, я заранее уж знаю, что кто-нибудь из приглашенных взял два куска жаркого вместо одного, или что лакеи на один из столов, где должно стоять кагорское, ценою не свыше сорока копеек, поставил шато-лафит в рубль серебром.
Вследствие этого между Марьей Ивановной и Васильем Николаичем существует тайная вражда, и я даже
сам слышал,
как Марья Ивановна, обратясь к одному из статских советников, сказала: «Чего хочет от меня этот злой человек?»
Замечу мимоходом, что Марья Ивановна очень хорошо знает это обстоятельство, но потому-то она и выбрала Анфису Петровну в поверенные своей сплетни, что, во-первых, пренебрежение мсьё Щедрина усугубит рвение Анфисы Петровны, а во-вторых,
самое имя мсьё Щедрина всю кровь Анфисы Петровны мгновенно превратит в сыворотку, что также на руку Марье Ивановне, которая,
как дама от природы неблагонамеренная, за один раз желает сделать возможно большую сумму зла и уязвить своим жалом несколько персон вдруг.
Вообще, Василий Николаич смотрит на Алексея Дмитрича
как на средство
самому развлечься и других позабавить. Он показывает почтеннейшей публике главу"приятного семейства",
как вожак показывает ученого медведя.
— Да; вот я тут с полчаса уж дежурю, — отвечает он с некоторым ожесточением, — и хоть ты что хочешь! и кашлять принимался, и ногами стучал — нейдет никто! а между тем
сам я слышу,
как они в соседней комнате разливаются-хохочут!
— Ну,
каким же образом вы сведения собираете? Я что-то этого не понимаю.
Сами ведь вы не можете сосчитать всякую овцу, и, однако ж, вот у вас значится в сведениях, что овец в губернии семьсот одиннадцать тысяч шестьсот шестьдесят три…
Как же это?
mais vous concevez, mon cher, делай же он это так, чтоб читателю приятно было; ну, представь взяточника, и изобрази там… да в конце-то, в конце-то приготовь ему возмездие, чтобы знал читатель,
как это не хорошо быть взяточником… а то так на распутии и бросит — ведь этак и понять, пожалуй, нельзя, потому что, если возмездия нет, стало быть, и факта
самого нет, и все это одна клевета…
— Я и
сам не прочь иногда посмеяться, — снова проповедует его сиятельство, — il ne faut pas être toujours taciturne, c'est mauvais genre! [не следует быть всегда молчаливым, это дурная манера! (франц.)] мрачные физиономии бывают только у лакеев, потому что они озабочены,
как бы им подноса не уронить; ну, а мы с подносами не ходим, следовательно, и приличие требует иногда посмеяться; но согласитесь, что у наших писателей смех уж чересчур звонок…
В то
самое время,
как взяточник снимает с бедняка последний кафтан, из задней декорации вдруг является рука, которая берет взяточника за волосы и поднимает наверх…
В патетических местах она оборачивается к публике всем корпусом, и зрачки глаз ее до такой степени пропадают, что
сам исправник Живоглот — на что уж бестия — ни под
каким видом их нигде не отыскал бы, если б на него возложили это деликатное поручение.
В соседней комнате карточные столы уже заняты, а в передней раздаются первые звуки вальса. Я спешу к княжне Анне Львовне, которая в это время как-то робко озирается,
как будто ища кого-то в толпе. Я подозреваю, что глаза ее жаждут встретить чистенького чиновника Техоцкого, [См. «Княжна Анна Львовна». (Прим. Салтыкова-Щедрина.)] и, уважая тревожное состояние ее сердца, почтительно останавливаюсь поодаль, в ожидании, покуда ей
самой угодно будет заметить меня.
Но грозной судьбе не угодно споспешествовать намерениям Марьи Ивановны. В то
самое время,
как она кончает свою фразу, лакеи, каким-то чудом ускользнувшие из-под ее надзора, с шумом врываются в залу, неся накрытые столики.
Но Василий Николаич за все радушие хозяйки отплачивает
самою черною неблагодарностью. Он тут же распускает слух, что собственными глазами видел,
как собирали с полу упавшее с блюда желе и укладывали вновь на блюдо, с очевидным намерением отравить им гостей. Марья Ивановна терпит пытку, потому что гарнизонные офицеры, оставшиеся за штатом и больше всех других заслужившие право на ужин, в голодной тоске переглядываются друг с другом.
— В
самом деле… ах, срам
какой! — замечает Порфирий Петрович.
Давно ли русский мужичок, cet ours mal léche, [этот сиволапый (франц.).] являлся на театральный помост за тем только, чтоб сказать слово «кормилец», «шея лебединая, брови соболиные», чтобы прокричать заветную фразу, вроде «идем!», «бежим!», или же отплясать где-то у воды [34] полуиспанский танец — и вот теперь он
как ни в чем не бывало семенит ногами и кувыркается на
самой авансцене и оглашает воздух неистовыми криками своей песни!
Шествие замыкается
самим генералом Голубовицким, одетым в вицмундирный фрак и идущим,
как прилично высокому губернскому сановнику, с заложенными за спину руками.
— Да, это красиво, но у нас это величественно, это прекрасно! (франц.)] разница между этим зрелищем и теми, которые я когда-то имел случай видеть, та же
самая,
как между женщиной, которую мы называем не более
как миленькою, и женщиной…
— И
сам, сударь, еще не знаю. Желанье такое есть, чтоб до Святой Горы дойти, а там
как бог даст.
— Это именно удивления достойно-с! — продолжал философствовать писарь, — сколько их тут через все лето пройдет, и даже никакой опаски не имеют! Примерно, скажем хочь про разбойников-с; разбойник, хошь ты
как хошь, все он разбойник есть, разбойничья у него душа… но эвтому
самому и называется он кровопийцею… так и разбойника даже не опасаются-с!
Только заверить трудно, потому
как для этого надобно
самому большую простоту в сердце иметь — тогда всякая вещь
сама тебе объявится.
— Нет, не потому это, Пименыч, — прервал писарь, — а оттого, что простой человек, окроме
как своего невежества, натурального естества ни в жизнь произойти не в силах. Ну, скажи ты
сам,
какие тут, кажется, гласы слышать? известно, трава зябёт, хошь в поле, хошь в лесу — везде одно дело!
Так она после этого три дня без слов
как бы немая пребывала, и в глазах все то
самое сияние, так что стерпеть даже невозможно!