Неточные совпадения
В
самом деле, она была жалка,
как всякая женщина того удалого века.
Она просидела до
самого света, вовсе не была утомлена и внутренне желала, чтобы ночь протянулась
как можно дольше.
Между тем
как она со слезами готовила все, что нужно к завтраку, Бульба раздавал свои приказания, возился на конюшне и
сам выбирал для детей своих лучшие убранства.
Любопытно, что это говорил тот же
самый Тарас Бульба, который бранил всю ученость и советовал,
как мы уже видели, детям вовсе не заниматься ею.
По небу, изголуба-темному,
как будто исполинскою кистью наляпаны были широкие полосы из розового золота; изредка белели клоками легкие и прозрачные облака, и
самый свежий, обольстительный,
как морские волны, ветерок едва колыхался по верхушкам травы и чуть дотрогивался до щек.
В
самом деле, это была картина довольно смелая: запорожец
как лев растянулся на дороге.
Толпа росла; к танцующим приставали другие, и нельзя было видеть без внутреннего движенья,
как все отдирало танец
самый вольный,
самый бешеный,
какой только видел когда-либо свет и который, по своим мощным изобретателям, назван козачком.
— Вот в рассуждении того теперь идет речь, панове добродийство, — да вы, может быть, и
сами лучше это знаете, — что многие запорожцы позадолжались в шинки жидам и своим братьям столько, что ни один черт теперь и веры неймет. Потом опять в рассуждении того пойдет речь, что есть много таких хлопцев, которые еще и в глаза не видали, что такое война, тогда
как молодому человеку, — и
сами знаете, панове, — без войны не можно пробыть.
Какой и запорожец из него, если он еще ни разу не бил бусурмена?
— Стой, стой! — прервал кошевой, дотоле стоявший, потупив глаза в землю,
как и все запорожцы, которые в важных делах никогда не отдавались первому порыву, но молчали и между тем в тишине совокупляли грозную силу негодования. — Стой! и я скажу слово. А что ж вы — так бы и этак поколотил черт вашего батька! — что ж вы делали
сами? Разве у вас сабель не было, что ли?
Как же вы попустили такому беззаконию?
Эти слова были сигналом. Жидов расхватали по рукам и начали швырять в волны. Жалобный крик раздался со всех сторон, но суровые запорожцы только смеялись, видя,
как жидовские ноги в башмаках и чулках болтались на воздухе. Бедный оратор, накликавший
сам на свою шею беду, выскочил из кафтана, за который было его ухватили, в одном пегом и узком камзоле, схватил за ноги Бульбу и жалким голосом молил...
Было между ними немало и охочекомонных, которые
сами поднялись, своею волею, без всякого призыва,
как только услышали, в чем дело.
— Оттого, что
сам старый пан в городе. Он уже полтора года
как сидит воеводой в Дубне.
Она, казалось, также была поражена видом козака, представшего во всей красе и силе юношеского мужества, который, казалось, и в
самой неподвижности своих членов уже обличал развязную вольность движений; ясною твердостью сверкал глаз его, смелою дугою выгнулась бархатная бровь, загорелые щеки блистали всею яркостью девственного огня, и
как шелк, лоснился молодой черный ус.
Задай мне службу
самую невозможную,
какая только есть на свете, — я побегу исполнять ее!
— Так вот что, панове-братове, случилось в эту ночь. Вот до чего довел хмель! Вот
какое поруганье оказал нам неприятель! У вас, видно, уже такое заведение: коли позволишь удвоить порцию, так вы готовы так натянуться, что враг Христова воинства не только снимет с вас шаровары, но в
самое лицо вам начихает, так вы того не услышите.
— А что скажу? Скажу: блажен и отец, родивший такого сына! Еще не большая мудрость сказать укорительное слово, но большая мудрость сказать такое слово, которое бы, не поругавшись над бедою человека, ободрило бы его, придало бы духу ему,
как шпоры придают духу коню, освеженному водопоем. Я
сам хотел вам сказать потом утешительное слово, да Кукубенко догадался прежде.
«Добре сказал и кошевой!» — отозвалось в рядах запорожцев. «Доброе слово!» — повторили другие. И
самые седые, стоявшие,
как сизые голуби, и те кивнули головою и, моргнувши седым усом, тихо сказали: «Добре сказанное слово!»
—
Как только услышал я на заре шум и козаки стали стрелять, я ухватил кафтан и, не надевая его, побежал туда бегом; дорогою уже надел его в рукава, потому что хотел поскорей узнать, отчего шум, отчего козаки на
самой заре стали стрелять.
Хоть у него есть и хутора, и усадьбы, и четыре замка, и стеновой земли до
самого Шклова, а грошей у него так,
как у козака, — ничего нет.
— Потому что лучше, потому и надел… И
сам разъезжает, и другие разъезжают; и он учит, и его учат.
Как наибогатейший польский пан!
Как плавающий в небе ястреб, давши много кругов сильными крылами, вдруг останавливается распластанный на одном месте и бьет оттуда стрелой на раскричавшегося у
самой дороги самца-перепела, — так Тарасов сын, Остап, налетел вдруг на хорунжего и сразу накинул ему на шею веревку.
Спали до
самого заходу солнечного; а
как зашло солнце и немного стемнело, стали мазать телеги.
Знал Тарас, что
как ни сильно
само по себе старое доброе вино и
как ни способно оно укрепить дух человека, но если к нему да присоединится еще приличное слово, то вдвое крепче будет сила и вина и духа.
И когда все было сделано
как нужно, сказал речь козакам, не для того, чтобы ободрить и освежить их, — знал, что и без того крепки они духом, — а просто
самому хотелось высказать все, что было на сердце.
А тем временем иноземный капитан
сам взял в руку фитиль, чтобы выпалить из величайшей пушки,
какой никто из козаков не видывал дотоле.
А уж упал с воза Бовдюг. Прямо под
самое сердце пришлась ему пуля, но собрал старый весь дух свой и сказал: «Не жаль расстаться с светом. Дай бог и всякому такой кончины! Пусть же славится до конца века Русская земля!» И понеслась к вышинам Бовдюгова душа рассказать давно отошедшим старцам,
как умеют биться на Русской земле и, еще лучше того,
как умеют умирать в ней за святую веру.
Но
как тяжелым камнем хватило его
самого в ту же минуту.
— Молчи ж! — прикрикнул сурово на него товарищ. — Чего тебе еще хочется знать? Разве ты не видишь, что весь изрублен? Уж две недели
как мы с тобою скачем не переводя духу и
как ты в горячке и жару несешь и городишь чепуху. Вот в первый раз заснул покойно. Молчи ж, если не хочешь нанести
сам себе беду.
Наконец все жиды, подняли такой крик, что жид, стоявший на сторо́же, должен был дать знак к молчанию, и Тарас уже начал опасаться за свою безопасность, но, вспомнивши, что жиды не могут иначе рассуждать,
как на улице, и что их языка
сам демон не поймет, он успокоился.
Но прежде еще, нежели жиды собрались с духом отвечать, Тарас заметил, что у Мардохая уже не было последнего локона, который хотя довольно неопрятно, но все же вился кольцами из-под яломка его. Заметно было, что он хотел что-то сказать, но наговорил такую дрянь, что Тарас ничего не понял. Да и
сам Янкель прикладывал очень часто руку ко рту,
как будто бы страдал простудою.
— О, любезный пан! — сказал Янкель, — теперь совсем не можно! Ей-богу, не можно! Такой нехороший народ, что ему надо на
самую голову наплевать. Вот и Мардохай скажет. Мардохай делал такое,
какого еще не делал ни один человек на свете; но Бог не захотел, чтобы так было. Три тысячи войска стоят, и завтра их всех будут казнить.
— А я, ей-богу, думал, что это
сам воевода. Ай, ай, ай!.. — при этом жид покрутил головою и расставил пальцы. — Ай,
какой важный вид! Ей-богу, полковник, совсем полковник! Вот еще бы только на палец прибавить, то и полковник! Нужно бы пана посадить на жеребца, такого скорого,
как муха, да и пусть муштрует полки!
— Врешь ты, чертов сын! — сказал Бульба. —
Сам ты собака! —
Как ты смеешь говорить, что нашу веру не уважают? Это вашу еретическую веру не уважают!
Множество старух,
самых набожных, множество молодых девушек и женщин,
самых трусливых, которым после всю ночь грезились окровавленные трупы, которые кричали спросонья так громко,
как только может крикнуть пьяный гусар, не пропускали, однако же, случая полюбопытствовать.
И пробились было уже козаки, и, может быть, еще раз послужили бы им верно быстрые кони,
как вдруг среди
самого бегу остановился Тарас и вскрикнул: «Стой! выпала люлька с табаком; не хочу, чтобы и люлька досталась вражьим ляхам!» И нагнулся старый атаман и стал отыскивать в траве свою люльку с табаком, неотлучную сопутницу на морях, и на суше, и в походах, и дома.