Неточные совпадения
Когда половой все еще разбирал по складам записку,
сам Павел Иванович Чичиков отправился посмотреть город, которым был,
как казалось, удовлетворен, ибо нашел, что город никак не уступал другим губернским городам: сильно била в глаза желтая краска на каменных домах и скромно темнела серая на деревянных.
Был с почтением у губернатора, который,
как оказалось, подобно Чичикову, был ни толст, ни тонок собой, имел на шее Анну, и поговаривали даже, что был представлен к звезде; впрочем, был большой добряк и даже
сам вышивал иногда по тюлю.
О чем бы разговор ни был, он всегда умел поддержать его: шла ли речь о лошадином заводе, он говорил и о лошадином заводе; говорили ли о хороших собаках, и здесь он сообщал очень дельные замечания; трактовали ли касательно следствия, произведенного казенною палатою, — он показал, что ему небезызвестны и судейские проделки; было ли рассуждение о бильярдной игре — и в бильярдной игре не давал он промаха; говорили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже со слезами на глазах; об выделке горячего вина, и в горячем вине знал он прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках, и о них он судил так,
как будто бы
сам был и чиновником и надсмотрщиком.
Хотя, конечно, они лица не так заметные, и то, что называют второстепенные или даже третьестепенные, хотя главные ходы и пружины поэмы не на них утверждены и разве кое-где касаются и легко зацепляют их, — но автор любит чрезвычайно быть обстоятельным во всем и с этой стороны, несмотря на то что
сам человек русский, хочет быть аккуратен,
как немец.
У подошвы этого возвышения, и частию по
самому скату, темнели вдоль и поперек серенькие бревенчатые избы, которые герой наш, неизвестно по
каким причинам, в ту же минуту принялся считать и насчитал более двухсот; нигде между ними растущего деревца или какой-нибудь зелени; везде глядело только одно бревно.
Даже
самая погода весьма кстати прислужилась: день был не то ясный, не то мрачный, а какого-то светло-серого цвета,
какой бывает только на старых мундирах гарнизонных солдат, этого, впрочем, мирного войска, но отчасти нетрезвого по воскресным дням.
Для пополнения картины не было недостатка в петухе, предвозвестнике переменчивой погоды, который, несмотря на то что голова продолблена была до
самого мозгу носами других петухов по известным делам волокитства, горланил очень громко и даже похлопывал крыльями, обдерганными,
как старые рогожки.
Гораздо легче изображать характеры большого размера: там просто бросай краски со всей руки на полотно, черные палящие глаза, нависшие брови, перерезанный морщиною лоб, перекинутый через плечо черный или алый,
как огонь, плащ — и портрет готов; но вот эти все господа, которых много на свете, которые с вида очень похожи между собою, а между тем
как приглядишься, увидишь много
самых неуловимых особенностей, — эти господа страшно трудны для портретов.
— Чрезвычайно приятный, и
какой умный,
какой начитанный человек! Мы у него проиграли в вист вместе с прокурором и председателем палаты до
самых поздних петухов; очень, очень достойный человек.
Можно было видеть тотчас, что он совершил свое поприще,
как совершают его все господские приказчики: был прежде просто грамотным мальчишкой в доме, потом женился на какой-нибудь Агашке-ключнице, барыниной фаворитке, сделался
сам ключником, а там и приказчиком.
Этот вопрос, казалось, затруднил гостя, в лице его показалось какое-то напряженное выражение, от которого он даже покраснел, — напряжение что-то выразить, не совсем покорное словам. И в
самом деле, Манилов наконец услышал такие странные и необыкновенные вещи,
каких еще никогда не слыхали человеческие уши.
Последние слова понравились Манилову, но в толк
самого дела он все-таки никак не вник и вместо ответа принялся насасывать свой чубук так сильно, что тот начал наконец хрипеть,
как фагот. Казалось,
как будто он хотел вытянуть из него мнение относительно такого неслыханного обстоятельства; но чубук хрипел, и больше ничего.
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое выражение,
какого, может быть, и не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту
самого головоломного дела.
Как он ни был степенен и рассудителен, но тут чуть не произвел даже скачок по образцу козла, что,
как известно, производится только в
самых сильных порывах радости.
Манилов был совершенно растроган. Оба приятеля долго жали друг другу руку и долго смотрели молча один другому в глаза, в которых видны были навернувшиеся слезы. Манилов никак не хотел выпустить руки нашего героя и продолжал жать ее так горячо, что тот уже не знал,
как ее выручить. Наконец, выдернувши ее потихоньку, он сказал, что не худо бы купчую совершить поскорее и хорошо бы, если бы он
сам понаведался в город. Потом взял шляпу и стал откланиваться.
— Сударыня! здесь, — сказал Чичиков, — здесь, вот где, — тут он положил руку на сердце, — да, здесь пребудет приятность времени, проведенного с вами! и поверьте, не было бы для меня большего блаженства,
как жить с вами если не в одном доме, то, по крайней мере, в
самом ближайшем соседстве.
— А знаете, Павел Иванович, — сказал Манилов, которому очень понравилась такая мысль, —
как было бы в
самом деле хорошо, если бы жить этак вместе, под одною кровлею, или под тенью какого-нибудь вяза пофилософствовать о чем-нибудь, углубиться!..
Мысль о ней как-то особенно не варилась в его голове:
как ни переворачивал он ее, но никак не мог изъяснить себе, и все время сидел он и курил трубку, что тянулось до
самого ужина.
Но в это время, казалось,
как будто
сама судьба решилась над ним сжалиться.
Солнце сквозь окно блистало ему прямо в глаза, и мухи, которые вчера спали спокойно на стенах и на потолке, все обратились к нему: одна села ему на губу, другая на ухо, третья норовила
как бы усесться на
самый глаз, ту же, которая имела неосторожность подсесть близко к носовой ноздре, он потянул впросонках в
самый нос, что заставило его крепко чихнуть, — обстоятельство, бывшее причиною его пробуждения.
Тот же
самый орел,
как только вышел из комнаты и приближается к кабинету своего начальника, куропаткой такой спешит с бумагами под мышкой, что мочи нет.
— Бог приберег от такой беды, пожар бы еще хуже;
сам сгорел, отец мой. Внутри у него как-то загорелось, чересчур выпил, только синий огонек пошел от него, весь истлел, истлел и почернел,
как уголь, а такой был преискусный кузнец! и теперь мне выехать не на чем: некому лошадей подковать.
— Послушайте, матушка… эх,
какие вы! что ж они могут стоить? Рассмотрите: ведь это прах. Понимаете ли? это просто прах. Вы возьмите всякую негодную, последнюю вещь, например, даже простую тряпку, и тряпке есть цена: ее хоть, по крайней мере, купят на бумажную фабрику, а ведь это ни на что не нужно. Ну, скажите
сами, на что оно нужно?
— Страм, страм, матушка! просто страм! Ну что вы это говорите, подумайте
сами! Кто же станет покупать их? Ну
какое употребление он может из них сделать?
«Вишь ты,
как разнесло его! — думал он
сам про себя, несколько припрядывая ушами.
Герой наш, по обыкновению, сейчас вступил с нею в разговор и расспросил,
сама ли она держит трактир, или есть хозяин, и сколько дает доходу трактир, и с ними ли живут сыновья, и что старший сын холостой или женатый человек, и
какую взял жену, с большим ли приданым или нет, и доволен ли был тесть, и не сердился ли, что мало подарков получил на свадьбе, — словом, не пропустил ничего.
Само собою разумеется, что полюбопытствовал узнать,
какие в окружности находятся у них помещики, и узнал, что всякие есть помещики: Блохин, Почитаев, Мыльной, Чепраков-полковник, Собакевич.
«А что ж, — подумал про себя Чичиков, — заеду я в
самом деле к Ноздреву. Чем же он хуже других, такой же человек, да еще и проигрался. Горазд он,
как видно, на все, стало быть, у него даром можно кое-что выпросить».
Так
как разговор, который путешественники вели между собою, был не очень интересен для читателя, то сделаем лучше, если скажем что-нибудь о
самом Ноздреве, которому, может быть, доведется сыграть не вовсе последнюю роль в нашей поэме.
Заметив и
сам, что находился не в надежном состоянии, он стал наконец отпрашиваться домой, но таким ленивым и вялым голосом,
как будто бы, по русскому выражению, натаскивал клещами на лошадь хомут.
— Да мне хочется, чтобы у тебя были собаки. Послушай, если уж не хочешь собак, так купи у меня шарманку, чудная шарманка;
самому,
как честный человек, обошлась в полторы тысячи: тебе отдаю за девятьсот рублей.
— Знаем мы вас,
как вы плохо играете! — сказал Ноздрев, подвигая шашку, да в то же
самое время подвинул обшлагом рукава и другую шашку.
— Да шашку-то, — сказал Чичиков и в то же время увидел почти перед
самым носом своим и другую, которая,
как казалось, пробиралась в дамки; откуда она взялась, это один только Бог знал. — Нет, — сказал Чичиков, вставши из-за стола, — с тобой нет никакой возможности играть! Этак не ходят, по три шашки вдруг.
— А! так ты не можешь, подлец! когда увидел, что не твоя берет, так и не можешь! Бейте его! — кричал он исступленно, обратившись к Порфирию и Павлушке, а
сам схватил в руку черешневый чубук. Чичиков стал бледен
как полотно. Он хотел что-то сказать, но чувствовал, что губы его шевелились без звука.
Неожиданным образом звякнули вдруг,
как с облаков, задребезжавшие звуки колокольчика, раздался ясно стук колес подлетевшей к крыльцу телеги, и отозвались даже в
самой комнате тяжелый храп и тяжкая одышка разгоряченных коней остановившейся тройки.
Осведомившись в передней, вошел он в ту
самую минуту, когда Чичиков не успел еще опомниться от своего страха и был в
самом жалком положении, в
каком когда-либо находился смертный.
Хорошо то, что она сейчас только,
как видно, выпущена из какого-нибудь пансиона или института, что в ней,
как говорится, нет еще ничего бабьего, то есть именно того, что у них есть
самого неприятного.
Откуда возьмется и надутость и чопорность, станет ворочаться по вытверженным наставлениям, станет ломать голову и придумывать, с кем и
как, и сколько нужно говорить,
как на кого смотреть, всякую минуту будет бояться, чтобы не сказать больше, чем нужно, запутается наконец
сама, и кончится тем, что станет наконец врать всю жизнь, и выдет просто черт знает что!» Здесь он несколько времени помолчал и потом прибавил: «А любопытно бы знать, чьих она? что,
как ее отец? богатый ли помещик почтенного нрава или просто благомыслящий человек с капиталом, приобретенным на службе?
Между крепкими греками, неизвестно
каким образом и для чего, поместился Багратион, тощий, худенький, с маленькими знаменами и пушками внизу и в
самых узеньких рамках.
— Да чего вы скупитесь? — сказал Собакевич. — Право, недорого! Другой мошенник обманет вас, продаст вам дрянь, а не души; а у меня что ядреный орех, все на отбор: не мастеровой, так иной какой-нибудь здоровый мужик. Вы рассмотрите: вот, например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей и не делал,
как только рессорные. И не то,
как бывает московская работа, что на один час, — прочность такая,
сам и обобьет, и лаком покроет!
Чичиков открыл рот, с тем чтобы заметить, что Михеева, однако же, давно нет на свете; но Собакевич вошел,
как говорится, в
самую силу речи, откуда взялась рысь и дар слова...
— Да, конечно, мертвые, — сказал Собакевич,
как бы одумавшись и припомнив, что они в
самом деле были уже мертвые, а потом прибавил: — Впрочем, и то сказать: что из этих людей, которые числятся теперь живущими? Что это за люди? Мухи, а не люди.
— Да что в
самом деле…
как будто точно сурьезное дело; да я в другом месте нипочем возьму. Еще мне всякий с охотой сбудет их, чтобы только поскорей избавиться. Дурак разве станет держать их при себе и платить за них подати!
И
как уж потом ни хитри и ни облагораживай свое прозвище, хоть заставь пишущих людишек выводить его за наемную плату от древнекняжеского рода, ничто не поможет: каркнет
само за себя прозвище во все свое воронье горло и скажет ясно, откуда вылетела птица.
Сердцеведением и мудрым познаньем жизни отзовется слово британца; легким щеголем блеснет и разлетится недолговечное слово француза; затейливо придумает свое, не всякому доступное, умно-худощавое слово немец; но нет слова, которое было бы так замашисто, бойко, так вырвалось бы из-под
самого сердца, так бы кипело и животрепетало,
как метко сказанное русское слово.
Заманчиво мелькали мне издали сквозь древесную зелень красная крыша и белые трубы помещичьего дома, и я ждал нетерпеливо, пока разойдутся на обе стороны заступавшие его сады и он покажется весь с своею, тогда, увы! вовсе не пошлою, наружностью; и по нем старался я угадать, кто таков
сам помещик, толст ли он, и сыновья ли у него, или целых шестеро дочерей с звонким девическим смехом, играми и вечною красавицей меньшею сестрицей, и черноглазы ли они, и весельчак ли он
сам или хмурен,
как сентябрь в последних числах, глядит в календарь да говорит про скучную для юности рожь и пшеницу.
Лицо его не представляло ничего особенного; оно было почти такое же,
как у многих худощавых стариков, один подбородок только выступал очень далеко вперед, так что он должен был всякий раз закрывать его платком, чтобы не заплевать; маленькие глазки еще не потухнули и бегали из-под высоко выросших бровей,
как мыши, когда, высунувши из темных нор остренькие морды, насторожа уши и моргая усом, они высматривают, не затаился ли где кот или шалун мальчишка, и нюхают подозрительно
самый воздух.
Он уже позабывал
сам, сколько у него было чего, и помнил только, в
каком месте стоял у него в шкафу графинчик с остатком какой-нибудь настойки, на котором он
сам сделал наметку, чтобы никто воровским образом ее не выпил, да где лежало перышко или сургучик.
Уже несколько минут стоял Плюшкин, не говоря ни слова, а Чичиков все еще не мог начать разговора, развлеченный
как видом
самого хозяина, так и всего того, что было в его комнате.
— И такой скверный анекдот, что сена хоть бы клок в целом хозяйстве! — продолжал Плюшкин. — Да и в
самом деле,
как прибережешь его? землишка маленькая, мужик ленив, работать не любит, думает,
как бы в кабак… того и гляди, пойдешь на старости лет по миру!