Неточные совпадения
Есть у них на все этакой взгляд наивный, какого ни один человек
в целом
мире иметь не может.
Но танцам, как и всему
в мире,
есть конец. Наступает страшная для Марьи Ивановны минута ужина, и я вижу, как она суетится около Василия Николаича, стараясь заранее заслужить его снисходительность.
И что ж, сударь? не прошло полгода, как муж у ней
в душегубстве изобличен
был и
в работы сослан, а она осталась одинокою
в мире сиротой… вот как бог-то противляющихся ему родителей наказывает!
Иван Онуфрич весь синь от злости; губы его дрожат; но он сознает, что есть-таки
в мире сила, которую даже его бесспорное и неотразимое величие сломить не может! Все он себе покорил, даже желудок усовершенствовал, а придорожного мужика покорить не мог!
О, вы, которые живете другою, широкою жизнию, вы, которых оставляют жить и которые оставляете жить других, — завидую вам! И если когда-нибудь придется вам горько и вы усомнитесь
в вашем счастии, вспомните, что
есть иной
мир,
мир зловоний и болотных испарений,
мир сплетен и жирных кулебяк — и горе вам, если вы тотчас не поспешите подписать удовольствие вечному истцу вашей жизни — обществу!
В моих глазах целый
мир есть не что иное, как вещество, которое,
в руках искусного мастера, должно принимать те или другие формы.
Но я вам сказал уже, что следственной части не люблю, по той главной причине, что тут живой материял
есть. То ли дело судейская часть! Тут имеешь дело только с бумагою; сидишь себе
в кабинете, никто тебя не смущает, никто не мешает; сидишь и действуешь согласно с здравою логикой и строгою законностью. Если силлогизм построен правильно, если все нужные посылки сделаны, — значит, и дело правильное, значит, никто
в мире кассировать меня не
в силах.
Вы можете,
в настоящее время, много встретить людей одинакового со мною направления, но вряд ли встретите другого меня.
Есть много людей, убежденных, как и я, что вне администрации
в мире все хаос и анархия, но это большею частию или горлопаны, или эпикурейцы, или такие младенцы, которые приступиться ни к чему не могут и не умеют. Ни один из них не возвысился до понятия о долге, как о чем-то серьезном, не терпящем суеты, ни один не возмог умертвить свое я и принесть всего себя
в жертву своим обязанностям.
Привычка ли обращаться преимущественно с явлениям
мира действительного, сердечная ли сухость, следствии той же практичности, которая приковывает человека к факту и заставляет считать бреднями все то, что ускользает от простого, чувственного осязания, — как бы то ни
было, но, во всяком случае, мне показалось что я внезапно очутился
в какой-то совершенно иной атмосфере,
в которой не имел ни малейшего желания оставаться долее.
— Пашенька! — сказал Буеракин, — известно ли вам, отчего у нас на дворе сегодня птички
поют, а с крыш капель льется? Неизвестно? так знайте же: оттого так тепло
в мире, оттого птички радуются, что вот господин Щедрин приехал, тот самый господин Щедрин, который сердца становых смягчает и вселяет
в непременном заседателе внезапное отвращение к напитку!
И между тем там, за этими толстыми железными затворами,
в этих каменных стенах, куда не проникает ни один звук, ни один луч веселого божьего
мира,
есть также своего рода жизнь; там также установляются своеобразные отношения, заводятся сильные и слабые, образуется свое общее мнение, свой суд — посильнее и подействительнее суда смотрительского.
Ну, и
мир весь за меня стоял: всякому ведомо, что я
в жизнь никого не обидел, исполнял свое крестьянство как следует, — стало
быть, не разбойник и не душегуб
был!
— Мне не то обидно, — говорил он почти шепотом, — что меня ушлют —
мир везде велик, стало
быть, и здесь и
в другом месте, везде жить можно — а то вот, что всяк тебя убийцей зовет, всяк пальцем на тебя указывает! Другой, сударь, сызмальства вор, всю жизнь по чужим карманам лазил, а и тот норовит
в глаза тебе наплевать: я, дескать, только вор, а ты убийца!..
— Приступаю к тягостнейшему моменту моей жизни, — продолжал Перегоренский угрюмо, — к истории переселения моего из
мира свободного мышления
в мир авкторитета… Ибо с чем могу я сравнить узы,
в которых изнываю? зверообразные инквизиторы гишпанские и те не возмыслили бы о тех муках, которые я претерпеваю! Глад и жажда томят меня; гнусное сообщество Пересечкина сокращает дни мои…
Был я
в селе Лекминском,
был для наблюдения-с, и за этою, собственно, надобностью посетил питейный дом…
Иду я к Власу, а сам дорогой все думаю: господи ты боже наш! что же это такое с нам
будет, коли да не оживет она? Господи! что же, мол, это
будет! ведь засудят меня на смерть,
в остроге живьем, чать, загибнешь: зачем, дескать, мертвое тело
в избе держал! Ин вынести ее за околицу
в поле — все полегче, как целым-то
миром перед начальством
в ответе
будем.
— А Христос ее знает! Бает, с Воргушина, от немки от управительши по
миру ходит! Летось она и ко мне эк-ту наслалась:"Пусти, говорит, родименькой, переночевать". Ну, и порассказала же она мне про ихние распорядки! Хошь она и
в ту пору на язык-от не шустра
была, а наслушался я.
— А вот видишь, положенье у них такое
есть, что всяка душа свою тоись тяготу нести должна; ну, а Оринушка каку тяготу нести может — сам видишь! Вот и удумали они с мужем-то, чтоб пущать ее
в мир; обрядили ее, знашь, сумой, да от понедельника до понедельника и ходи собирай куски, а
в понедельник беспременно домой приди и отдай, чего насобирала. Как не против указанного насобирает — ну, и тасканцы.
Физиономия его не представляла ничего особенно замечательного; это
была одна из тех тусклых, преждевременно пораженных геморроем физиономий, какие довольно часто встречаются
в чиновническом
мире.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду
в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет
мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
И так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер
в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он
был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает
мир.
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще
в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё
было ново; // Он охладительное слово //
В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит
мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не
в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство //
В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может
быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет
в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Быть может, он для блага
мира // Иль хоть для славы
был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон //
В веках поднять могла. Поэта, //
Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, //
Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.