Неточные совпадения
Мы высыпаем на платформы и спешим проглотить по стакану скверного чая. При последнем глотке
я вспоминаю, что пью из того самого стакана, в который, за пять минут до прихода поезда, дышал заспанный мужчина, стоящий теперь за прилавком, дышал и
думал: «Пьете и
так… дураки!» Возвратившись в вагон,
я пересаживаюсь на другое место, против двух купцов, с бородами и в сибирках.
— Да-с, претерпел-таки. Уж давно
думаю я это самое Монрепо побоку — да никому, вишь, не требуется. Пантелею Егорову предлагал: «Купи, говорю! тебе, говорю, все одно, чью кровь ни сосать!»
Так нет, и ему не нужно! «В твоем, говорит, Монрепо не людям, а лягушкам жить!» Вот, сударь, как нынче бывшие холопы-то с господами со своими поговаривают!
— Смеется… писатель! Смейтесь, батюшка, смейтесь! И
так нам никуда носу показать нельзя! Намеднись выхожу
я в свой палисадник — смотрю, а на клумбах целое стадо Васюткиных гусей пасется. Ну,
я его честь честью: позвал-с, показал-с. «Смотри, говорю, мерзавец! любуйся! ведь по-настоящему в остроге сгноить за это тебя мало!» И что ж бы, вы
думали, он
мне на это ответил? «От мерзавца слышу-с!» Это Васютка-то
так поговаривает! ась? от кого, позвольте узнать, идеи-то эти к ним лопали?
Я думаю, что это у него
такая болезнь!
Я не только на тебя не сержусь, но
думаю, что все это со временем еще к лучшему поправиться может.
Так, например: отчего бы тебе немного погодя вновь перед генералом не открыться и не заверить его, что все это от неопытности твоей и незнания произошло? Генералы это любят, мой друг, и раскаивающимся еще больше протежируют!
—
Я тоже родителей чтил, — продолжал он прерванную беседу, — за это
меня и бог благословил. Бывало, родитель-то гневается, а
я ему в ножки! Зато теперь
я с домком; своим хозяйством живу. Всё у
меня как следует; пороков за
мной не состоит. Не пьяница, не тать, не прелюбодей. А вот братец у
меня,
так тот перед родителями-то фордыбаченьем
думал взять — ан и до сих пор в кабале у купцов состоит. Курицы у него своей нет!
— Не нравится? А
мне так любо смотреть! ровно часовые по улице-то стоят! впустить впустят, а выпустить — и
думать не моги!
— Крестьяне? крестьянину, сударь, дани платить надо, а не о приобретении
думать. Это не нами заведено, не нами и кончится. Всем он дань несет; не только казне-матушке, а и
мне, и тебе, хоть мы и не замечаем того.
Так ему свыше прописано. И по моему слабому разуму, ежели человек бедный,
так чем меньше у него, тем даже лучше. Лишней обузы нет.
— Да ведь на грех мастера нет. Толковал он
мне много, да мудрено что-то.
Я ему говорю:"Вот рубль — желаю на него пятнадцать копеечек получить". А он
мне:"Зачем твой рубль? Твой рубль только для прилику, а ты просто задаром еще другой
такой рубль получишь!"Ну,
я и поусомнился. Сибирь,
думаю. Вот сын у
меня, Николай Осипыч, — тот сразу эту механику понял!
— Женат, четверо детей. Жена у него, в добрый час молвить, хорошая женщина! Уж
так она
мне приятна!
так приятна! и покорна, и к дому радельна, словом сказать, для родителев лучше не надо! Все здесь, со
мною живут, всех у себя приютил! Потому, хоть и противник он
мне, а все родительское-то сердце болит! Не по нем,
так по присным его! Кровь ведь моя! ты это
подумай!
— А
я так денно и нощно об этом
думаю! Одна подушка моя знает, сколь много
я беспокойств из-за этого переношу! Ну, да ладно. Давали христианскую цену — не взяли,
так на предбудущее время и пятидесяти копеек напроситесь. Нет ли еще чего нового?
Сад заглох, дорожек не было и помина, но березы, тополи и липы разрослись
так роскошно, что
мне самому стало как-то не по себе, когда
я подумал, что, быть может, через месяц или через два, приедет сюда деруновский приказчик, и по манию его ляжет, посеченная топором, вся эта великолепная растительность.
Взглянул
я, знаете, на Легкомысленного, а он
так и горит храбростью. Сначала
меня это озадачило:"Ведь разбойники-то,
думаю, убить могут!" — однако вижу, что товарищ мой кипятится, ну, и
я как будто почувствовал угрызение совести.
— Да как вам сказать!
Я думаю, что вообще, и"от избытка естества", и"от мечтания", материя эта сама по себе
так скудна, что если с утра до вечера об ней говорить, то непременно, в конце концов, должно почувствоваться утомление.
Я, знаете,
так полагаю, что
думали они, вся эта компания, на простачка напасть, ан вышло, что сами к простачку в передел попали.
— А знаете ли что! Ведь
я это семейство до сих пор за образец патриархальности нравов почитал.
Так это у них тихо да просто… Ну, опять и медалей у него на шее сколько!
Думаю: стало быть, много у этого человека добродетелей, коли начальство его отличает!
— Да вы спросите, кто медали-то ему выхлопотал! — ведь
я же! — Вы
меня спросите, что эти медали-то стоят! Может, за каждою не один месяц, высуня язык, бегал… а он с грибками да с маслицем! Конечно,
я за большим не гонюсь… Слава богу! сам от царя жалованье получаю… ну, частная работишка тоже есть… Сыт, одет… А все-таки, как
подумаешь: этакой аспид, а на даровщину все норовит! Да еще и притесняет! Чуть позамешкаешься — уж он и тово… голос подает: распорядись… Разве
я слуга… помилуйте!
— Гм… это похвально! Все должны бы
так думать… Но вы, надеюсь, напоите
меня чаем?
— Ну, Углич там, Кашин, Калязин… А все,
я думаю, сердечко-то
так в Петербург и рвется?
— Да сначала, как уставную-то грамоту писал, перестарался уж очень. Землю, коя получше, за собой оставил, ан дача-то и вышла у него клочьями. Тоже плут ведь он!
думал:"Коли
я около самой ихней околицы землю отрежу,
так им и курицы некуда будет выпустить!" — ан вышло, что курицы-то и завсе у него в овсе!
— Признаться,
я тогда же
подумал:"Не прогадай, mon cher! [дорогой мой! (франц.)] как бы не пришлось тебе пить за здоровье приезжающего…"ну, да это
так, к слову…
Что ж,
думаю, Гамбетта
так Гамбетта — не повесят же в самом деле за то, что
я Гамбетта, переложенный на русские нравы!
Но
я сказал прямо: «Если бы к этому прибавили три тысячи аренды, то и тогда
я еще
подумаю!» Почему
я так смело ответил? а потому, мой друг, что, во-первых, у
меня есть своя административная система, которая несомненно когда-нибудь понадобится, а во-вторых, и потому, что
я знаю наверное, что от
меня мое не уйдет.
—
Так ли это, однако ж? Вот у
меня был знакомый, который тоже
так думал:"Попробую, мол,
я не кормить свою лошадь: может быть, она и привыкнет!"И точно, дней шесть не кормил и только что, знаешь, успел сказать:"Ну, слава богу! кажется, привыкла!" — ан лошадь-то возьми да и издохни!
— Молчать! Что ты, подлец, какую власть надо
мной взял!
я слово, а он два!
я слово, а он два!..
Так вот ты бы и
подумал:"Что бы, мол,
такое сготовить, чтоб барыне перед дорогими гостями не совестно было!"а ты, вместо того, галантир да галантир!
Марья Петровна не отвечала, но, судорожно повёртываясь на стуле,
думала:"Неужели это
я такого дурака родила?"
— Паче всего сокрушаюсь
я о том, что для души своей мало полезного сделала. Всё за заботами да за детьми, ан об душе-то и не
подумала. А надо, мой друг, ах, как надо! И какой это грех перед богом, что мы совсем-таки… совсем об душе своей не рачим!
— Это все ты, тихоня, мутишь! Вижу
я тебя, насквозь тебя вижу! ты
думаешь, на глупенькую напал? ты
думаешь, что вот
так сейчас и проведешь!
так нет, ошибаешься, друг любезный,
я все твои прожекты и вдоль и поперек знаю… все вижу, все вижу, любезный друг!
В
такое время, когда прелестнейшие женщины в мире забывают предания de la vieille courtoisie franГaise, pour fraterniser avec la soldatesque, [старинной французской учтивости ради братания с солдатней (франц.)] когда весь мир звучит любезными, но отнюдь не запечатленными добродетелью мотивами из «La fille de m-me Angot», [«Дочери мадам Анго» (франц.)] когда в наиболее высокопоставленных салонах танцуют кадрили под звуки «ah, j'ai un pied qui r'mue», когда все «моды и робы», турнюры и пуфы, всякий бант, всякая лента, всякая пуговица на платье, все направлено к тому, чтобы мужчина, не теряя времени на праздные изыскания, смотрел прямо туда, куда нужно смотреть, — в
такое время, говорю
я, некогда
думать об aperГus, [отвлеченностях (франц.)] а нужно откровенно, franchement, [чистосердечно (франц.)] сказать себе: «хватай, лови, пей, ешь и веселись!»
Правда,
я несколько призабыл греческую историю, но все-таки напрасно ты
думаешь меня сбить с толку своим Ликургом.
Не
думай, однако ж, petite mere, что
я сержусь на тебя за твои нравоучения и обижен ими. Во-первых,
я слишком bon enfant, [паинька (франц.)] чтоб обижаться, а во-вторых,
я очень хорошо понимаю, что в твоем положении ничего другого не остается и делать, как морализировать. Еще бы! имей
я ежедневно перед глазами Butor'a,
я или повесился бы, или
такой бы aperГu de morale настрочил, что ты только руками бы развела!
Конечно, это еще немного (
я уверен даже, что ты найдешь в этом подтверждение твоих нравоучений), но
я все-таки продолжаю
думать, что ежели мои поиски и не увенчиваются со скоростью телеграфного сообщения, то совсем не потому, что
я не пускаю в ход"aperГus historiques et litteraires", [исторических и литературных рассуждений (франц.)] а просто потому, что, по заведенному порядку, никакое представление никогда с пятого акта не начинается.
На эту тему мы беседовали довольно долго (впрочем, говорила все время почти одна она,
я же, что называется, только реплику подавал), хотя и нельзя сказать, чтоб разговор этот был разнообразен или поучителен. Напротив, должно
думать, что он был достаточно пресен, потому что, под конец,
я таки не удержался и зевнул.
— Двадцать десятин, а за двести ответят! Это и Анисимушко скажет тебе. Вот почему
я и
думаю: обманывает тебя Лукьяныч! Ну,
так обманывает!
так обманывает!
Действительно, ее глазки блеснули, и две маленькие слезки скатились на ее щечки. Воспоминание ли о Савве Силыче на нее подействовало, или просто взгрустнулось…
так — во всяком случае, это было
так мило, что
я невольно
подумал: а ведь этот Филофей дурак будет, если Машеньку к себе не приурочит.
— Поэтому-то
я и
думаю, что с крестьянами все-таки прямее дело вести. Если и будет оттяжка в деньгах, все-таки
я не более того потеряю, сколько потерял бы, уступив землю за четыре и даже за пять тысяч. А хозяева у земли между тем будут настоящие, те, которым она нужна, которые не перепродадут ее на спекуляцию, потому что, как вы сами сейчас же высказались, им и уйти от земли некуда.
— И, что ты! в Петербург!
Я и от людей-то отвыкла. Право. Месяца с два тому назад вице-губернатор наш уезд ревизовал,
так Филофей Павлыч его обедать сюда пригласил. Что ж бы ты
думал? Спрашивает он
меня за обедом… ну, одним словом, разговаривает, а
я, как солдат, вскочила, это, из-за стола:"Точно
так, ваше превосходительство!.."Совсем-таки светское обращение потеряла.
Я мог бы привести
таких примеров множество, но
думаю, что достаточно и трех.
— Это бывает, — ответил он, — в моей практике
я и не
такие чудеса видел. Позвали
меня однажды к попу. Прихожу, лежит мой поп, как колода, языком не владеет, не слышит, не видит, только носом нюхает. Домашние, разумеется, в смятении; приготовляют горчишники, припарки."Не нужно, говорю, ничего, а вот поднесите ему к носу ассигнацию". И что ж бы вы
думали? как только он нюхнул, вдруг вскочил как встрепанный! Откуда что полезло: и заговорил, и прозрел, и услышал! И сейчас же водки попросил.
— А вот как
я вам скажу. Был
я вчера у Радугина: он ночью нынче в Москву за сукном уехал.
Так он
мне сказывал:"Взялся, говорит,
я сто тысяч аршин сукна поставить по рублю за аршин и для задатков вперед двадцать пять тысяч получил — сколько, ты
думаешь, у
меня от этих двадцати пяти тысяч денег осталось?"–"Две синеньких?" — говорю."Две не две, а… пять тысяч!!"