Неточные совпадения
Мы тотчас поладили, и
хотя по контракту обязан он был учить
меня по-французски, по-немецки и всем наукам, но он предпочел наскоро выучиться от
меня кое-как болтать по-русски, — и потом каждый из нас занимался уже своим делом.
Мне было стыдно.
Я отвернулся и сказал ему: «Поди вон, Савельич;
я чаю не
хочу». Но Савельича мудрено было унять, когда, бывало, примется за проповедь. «Вот видишь ли, Петр Андреич, каково подгуливать. И головке-то тяжело, и кушать-то не хочется. Человек пьющий ни на что не годен… Выпей-ка огуречного рассолу с медом, а всего бы лучше опохмелиться полстаканчиком настойки. Не прикажешь ли?»
Я непременно
хотел с ним помириться и не знал с чего начать.
Чтоб утешить бедного Савельича,
я дал ему слово впредь без его согласия не располагать ни одною копейкою. Он мало-помалу успокоился,
хотя все еще изредка ворчал про себя, качая головою: «Сто рублей! легко ли дело!»
Я вышел из кибитки. Буран еще продолжался,
хотя с меньшею силою. Было так темно, что хоть глаз выколи. Хозяин встретил нас у ворот, держа фонарь под полою, и ввел
меня в горницу, тесную, но довольно чистую; лучина освещала ее. На стене висела винтовка и высокая казацкая шапка.
«Хорошо, — сказал
я хладнокровно, — если не
хочешь дать полтину, то вынь ему что-нибудь из моего платья.
— Ого! Самолюбивый стихотворец и скромный любовник! — продолжал Швабрин, час от часу более раздражая
меня, — но послушай дружеского совета: коли ты
хочешь успеть, то советую действовать не песенками.
— Изволь; когда
хочешь! — отвечал
я, обрадовавшись. В эту минуту
я готов был растерзать его.
«Вы изволите говорить, — сказал он
мне, — что
хотите Алексея Иваныча заколоть и желаете, чтоб
я при том был свидетелем?
— Да так… он такой насмешник!
Я не люблю Алексея Иваныча. Он очень
мне противен; а странно: ни за что б
я не
хотела, чтоб и
я ему так же не нравилась. Это
меня беспокоило бы страх.
Шагая взад и вперед по тесной моей комнате,
я остановился перед ним и сказал, взглянув на него грозно: «Видно, тебе не довольно, что
я, благодаря тебя, ранен и целый месяц был на краю гроба: ты и мать мою
хочешь уморить».
Родные ваши не
хотят меня в свою семью.
«Слышь ты, Василиса Егоровна, — сказал он ей покашливая. — Отец Герасим получил, говорят, из города…» — «Полно врать, Иван Кузмич, — перервала комендантша, — ты, знать,
хочешь собрать совещание да без
меня потолковать об Емельяне Пугачеве; да лих, [Да лих (устар.) — да нет уж.] не проведешь!» Иван Кузмич вытаращил глаза. «Ну, матушка, — сказал он, — коли ты уже все знаешь, так, пожалуй, оставайся; мы потолкуем и при тебе». — «То-то, батька мой, — отвечала она, — не тебе бы хитрить; посылай-ка за офицерами».
Хотя я и предвидел скорую и несомненную перемену в обстоятельствах, но все же не мог не трепетать, воображая опасность ее положения.
Пугачев взглянул на
меня быстро. «Так ты не веришь, — сказал он, — чтоб
я был государь Петр Федорович? Ну, добро. А разве нет удачи удалому? Разве в старину Гришка Отрепьев не царствовал? Думай про
меня что
хочешь, а от
меня не отставай. Какое тебе дело до иного-прочего? Кто ни поп, тот батька. Послужи
мне верой и правдою, и
я тебя пожалую и в фельдмаршалы и в князья. Как ты думаешь?».
Моя искренность поразила Пугачева. «Так и быть, — сказал он, ударя
меня по плечу. — Казнить так казнить, миловать так миловать. Ступай себе на все четыре стороны и делай что
хочешь. Завтра приходи со
мною проститься, а теперь ступай себе спать, и
меня уж дрема клонит».
Он
хотел было пуститься опять в объяснения, но Пугачев его прервал: «Как ты смел лезть ко
мне с такими пустяками? — вскричал он, выхватя бумагу из рук секретаря и бросив ее в лицо Савельичу.
— О! — возразил генерал. — Это еще не беда: лучше ей быть покамест женою Швабрина: он теперь может оказать ей протекцию; а когда его расстреляем, тогда, бог даст, сыщутся ей и женишки. Миленькие вдовушки в девках не сидят; то есть,
хотел я сказать, что вдовушка скорее найдет себе мужа, нежели девица.
Пугачев, полагая, что
я не
хочу объясняться при свидетелях, обратился к своим товарищам и велел им выйти.
— Швабрин виноватый, — отвечал
я. — Он держит в неволе ту девушку, которую ты видел, больную, у попадьи, и насильно
хочет на ней жениться.
— Тише! — прервал
меня Пугачев. — Это мое дело. А ты, — продолжал он, обращаясь к Швабрину, — не умничай и не ломайся: жена ли она тебе, или не жена, а
я веду к ней кого
хочу. Ваше благородие, ступай за
мною.
— Слушай, — продолжал
я, видя его доброе расположение. — Как тебя назвать не знаю, да и знать не
хочу… Но бог видит, что жизнию моей рад бы
я заплатить тебе за то, что ты для
меня сделал. Только не требуй того, что противно чести моей и христианской совести. Ты мой благодетель. Доверши как начал: отпусти
меня с бедною сиротою, куда нам бог путь укажет. А мы, где бы ты ни был и что бы с тобою ни случилось, каждый день будем бога молить о спасении грешной твоей души…
Она рассказала
мне, каким образом Швабрин принудил их выдать ему Марью Ивановну; как Марья Ивановна плакала и не
хотела с ними расстаться; как Марья Ивановна имела с нею всегдашние сношения через Палашку (девку бойкую, которая и урядника заставляет плясать по своей дудке); как она присоветовала Марье Ивановне написать ко
мне письмо и прочее.
Все было готово к нашему отъезду;
я не
хотел более медлить.
Я не
хотел торжествовать над уничтоженным врагом и обратил глаза в другую сторону.
Я, честный офицер, не
захочу тебя обманывать: поверь же ты
мне, что женитьба блажь.
Хотя я не совсем был с ним согласен, однако ж чувствовал, что долг чести требовал моего присутствия в войске императрицы.
Я решился последовать совету Зурина: отправить Марью Ивановну в деревню и остаться в его отряде.
Я не
хотел при них предаваться чувствам, которые
меня волновали.
Он
хотел меня развеселить;
я думал себя рассеять: мы провели день шумно и буйно и вечером выступили в поход.
Батюшка не
хотел верить, чтобы
я мог быть замешан в гнусном бунте, коего цель была ниспровержение престола и истребление дворянского рода.
Марья Ивановна мучилась более всех. Будучи уверена, что
я мог оправдаться, когда бы только
захотел, она догадывалась об истине и почитала себя виновницею моего несчастия. Она скрывала от всех свои слезы и страдания и между тем непрестанно думала о средствах, как бы
меня спасти.
— Неправда, ей-богу, неправда!
Я знаю все,
я все вам расскажу. Он для одной
меня подвергался всему, что постигло его. И если он не оправдался перед судом, то разве потому только, что не
хотел запутать
меня. — Тут она с жаром рассказала все, что уже известно моему читателю.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Ему всё бы только рыбки!
Я не иначе
хочу, чтоб наш дом был первый в столице и чтоб у
меня в комнате такое было амбре, чтоб нельзя было войти и нужно бы только этак зажмурить глаза. (Зажмуривает глаза и нюхает.)Ах, как хорошо!
Хлестаков. Да вот тогда вы дали двести, то есть не двести, а четыреста, —
я не
хочу воспользоваться вашею ошибкою; — так, пожалуй, и теперь столько же, чтобы уже ровно было восемьсот.
Городничий (в сторону).О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери кто
хочет! Не знаешь, с которой стороны и приняться. Ну, да уж попробовать не куды пошло! Что будет, то будет, попробовать на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем другом, то
я готов служить сию минуту. Моя обязанность помогать проезжающим.
Городничий. Вам тоже посоветовал бы, Аммос Федорович, обратить внимание на присутственные места. У вас там в передней, куда обыкновенно являются просители, сторожа завели домашних гусей с маленькими гусенками, которые так и шныряют под ногами. Оно, конечно, домашним хозяйством заводиться всякому похвально, и почему ж сторожу и не завесть его? только, знаете, в таком месте неприлично…
Я и прежде
хотел вам это заметить, но все как-то позабывал.
Хлестаков. Право, не знаю. Ведь мой отец упрям и глуп, старый хрен, как бревно.
Я ему прямо скажу: как
хотите,
я не могу жить без Петербурга. За что ж, в самом деле,
я должен погубить жизнь с мужиками? Теперь не те потребности; душа моя жаждет просвещения.