Неточные совпадения
Служба, о которой за минуту
думал я с таким восторгом, показалась
мне тяжким несчастьем.
Савельич поглядел на
меня с глубокой горестью и пошел за моим долгом.
Мне было жаль бедного старика; но
я хотел вырваться на волю и доказать, что уж
я не ребенок. Деньги были доставлены Зурину. Савельич поспешил вывезти
меня из проклятого трактира. Он явился с известием, что лошади готовы. С неспокойной совестию и с безмолвным раскаянием выехал
я из Симбирска, не простясь с моим учителем и не
думая с ним уже когда-нибудь увидеться.
«В самом деле, — сказал
я, — почему
думаешь ты, что жило [Жилó (устар.) — жилье.] недалече?» — «А потому, что ветер оттоле потянул, — отвечал дорожный, — и
я слышу, дымом пахнуло; знать, деревня близко».
«Час от часу не легче! —
подумал я про себя, — к чему послужило
мне то, что еще в утробе матери
я был уже гвардии сержантом!
Раздав сии повеления, Иван Кузмич нас распустил.
Я вышел вместе со Швабриным, рассуждая о том, что мы слышали. «Как ты
думаешь, чем это кончится?» — спросил
я его. «Бог знает, — отвечал он, — посмотрим. Важного покамест еще ничего не вижу. Если же…» Тут он задумался и в рассеянии стал насвистывать французскую арию.
На другой день, возвращаясь от обедни, она увидела Ивана Игнатьича, который вытаскивал из пушки тряпички, камушки, щепки, бабки и сор всякого рода, запиханный в нее ребятишками. «Что бы значили эти военные приготовления? —
думала комендантша, — уж не ждут ли нападения от киргизцев? Но неужто Иван Кузмич стал бы от
меня таить такие пустяки?» Она кликнула Ивана Игнатьича, с твердым намерением выведать от него тайну, которая мучила ее дамское любопытство.
— Послушайте, Иван Кузмич! — сказал
я коменданту. — Долг наш защищать крепость до последнего нашего издыхания; об этом и говорить нечего. Но надобно
подумать о безопасности женщин. Отправьте их в Оренбург, если дорога еще свободна, или в отдаленную, более надежную крепость, куда злодеи не успели бы достигнуть.
—
Я было
думал, что злодеи опять тебя подхватили.
Пугачев взглянул на
меня быстро. «Так ты не веришь, — сказал он, — чтоб
я был государь Петр Федорович? Ну, добро. А разве нет удачи удалому? Разве в старину Гришка Отрепьев не царствовал?
Думай про
меня что хочешь, а от
меня не отставай. Какое тебе дело до иного-прочего? Кто ни поп, тот батька. Послужи
мне верой и правдою, и
я тебя пожалую и в фельдмаршалы и в князья. Как ты
думаешь?».
Видя мое доброе согласие с Пугачевым, он
думал употребить оное в пользу; но мудрое намерение ему не удалось.
Я стал было его бранить за неуместное усердие и не мог удержаться от смеха. «Смейся, сударь, — отвечал Савельич, — смейся; а как придется нам сызнова заводиться всем хозяйством, так посмотрим, смешно ли будет».
Логика старого злодея
мне показалась довольно убедительною. Мороз пробежал по всему моему телу при мысли, в чьих руках
я находился. Пугачев заметил мое смущение. «Ась, ваше благородие? — сказал он
мне подмигивая. — Фельдмаршал мой, кажется, говорит дело. Как ты
думаешь?»
Лицо самозванца изобразило довольное самолюбие. «Да! — сказал он с веселым видом. —
Я воюю хоть куда. Знают ли у вас в Оренбурге о сражении под Юзеевой? Сорок енаралов убито, четыре армии взято в полон. Как ты
думаешь: прусский король мог ли бы со
мною потягаться?»
— Сам как ты
думаешь? — сказал
я ему, — управился ли бы ты с Фридериком?
— Что, ваше благородие? — сказал смеясь Пугачев. — Выручили красную девицу! Как
думаешь, не послать ли за попом, да не заставить ли его обвенчать племянницу? Пожалуй,
я буду посаженым отцом, Швабрин дружкою; [Дрýжка — распорядитель на свадьбе.] закутим, запьем — и ворота запрем!
Я бросился на крыльцо. Караульные не
думали меня удерживать, и
я прямо вбежал в комнату, где человек шесть гусарских офицеров играли в банк. [Банк — карточная азартная игра.] Майор метал. Каково было мое изумление, когда, взглянув на него, узнал
я Ивана Ивановича Зурина, некогда обыгравшего
меня в симбирском трактире!
Но между тем странное чувство отравляло мою радость: мысль о злодее, обрызганном кровию стольких невинных жертв, и о казни, его ожидающей, тревожила
меня поневоле: «Емеля, Емеля! —
думал я с досадою, — зачем не наткнулся ты на штык или не подвернулся под картечь? Лучше ничего не мог бы ты придумать». Что прикажете делать? Мысль о нем неразлучна была во
мне с мыслию о пощаде, данной
мне им в одну из ужасных минут его жизни, и об избавлении моей невесты из рук гнусного Швабрина.
Марья Ивановна мучилась более всех. Будучи уверена, что
я мог оправдаться, когда бы только захотел, она догадывалась об истине и почитала себя виновницею моего несчастия. Она скрывала от всех свои слезы и страдания и между тем непрестанно
думала о средствах, как бы
меня спасти.
Но вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как я был доволен, // Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва,
я думал о тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И
думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И
думал: глупо
мне мешать // Его минутному блаженству; // И без
меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от
меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не
думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
«Княжна, mon ange!» — «Pachette!» — «—Алина»! — // «Кто б мог
подумать? Как давно! // Надолго ль? Милая! Кузина! // Садись — как это мудрено! // Ей-богу, сцена из романа…» — // «А это дочь моя, Татьяна». — // «Ах, Таня! подойди ко
мне — // Как будто брежу
я во сне… // Кузина, помнишь Грандисона?» // «Как, Грандисон?.. а, Грандисон! // Да, помню, помню. Где же он?» — // «В Москве, живет у Симеона; //
Меня в сочельник навестил; // Недавно сына он женил.
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не
думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл
меня…» — // «Кому же, милая моя? //
Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда
мне их и перечесть». —