Неточные совпадения
—
Да вот пошел семнадцатый годок, — отвечала матушка. — Петруша родился в тот самый год, как окривела тетушка Настасья Герасимовна,
и когда еще…
«
Да что ехать? — отвечал он, слезая с облучка, — невесть
и так куда заехали: дороги нет,
и мгла кругом».
— Сторона мне знакомая, — отвечал дорожный, — слава богу, исхожена
и изъезжена вдоль
и поперек.
Да вишь какая погода: как раз собьешься с дороги. Лучше здесь остановиться
да переждать, авось буран утихнет
да небо прояснится: тогда найдем дорогу по звездам.
Его хладнокровие ободрило меня. Я уж решился, предав себя божией воле, ночевать посреди степи, как вдруг дорожный сел проворно на облучок
и сказал ямщику: «Ну, слава богу, жило недалеко; сворачивай вправо
да поезжай».
Отколе бог принес?» Вожатый мой мигнул значительно
и отвечал поговоркою: «В огород летал, конопли клевал; швырнула бабушка камушком —
да мимо.
«
Да вот она», — отвечал ямщик, указывая на деревушку,
и с этим словом мы в нее въехали.
— Иван Игнатьич! — сказала капитанша кривому старичку. — Разбери Прохорова с Устиньей, кто прав, кто виноват.
Да обоих
и накажи. Ну, Максимыч, ступай себе с богом. Петр Андреич, Максимыч отведет вас на вашу квартиру.
Да где же Маша?» — Тут вошла девушка лет осьмнадцати, круглолицая, румяная, с светло-русыми волосами, гладко зачесанными за уши, которые у нее так
и горели.
Как завижу, бывало, рысьи шапки,
да как заслышу их визг, веришь ли, отец мой, сердце так
и замрет!
Рассуждения благоразумного поручика не поколебали меня. Я остался при своем намерении. «Как вам угодно, — сказал Иван Игнатьич, — делайте, как разумеете.
Да зачем же мне тут быть свидетелем? К какой стати? Люди дерутся, что за невидальщина, смею спросить? Слава богу, ходил я под шведа
и под турку: всего насмотрелся».
Я кое-как стал изъяснять ему должность секунданта, но Иван Игнатьич никак не мог меня понять. «Воля ваша, — сказал он. — Коли уж мне
и вмешаться в это дело, так разве пойти к Ивану Кузмичу
да донести ему по долгу службы, что в фортеции умышляется злодействие, противное казенному интересу: не благоугодно ли будет господину коменданту принять надлежащие меры…»
—
Да вот как: Петр Андреич сочинил недавно песню
и сегодня запел ее при мне, а я затянул мою любимую...
— «Ах! мой батюшка! — возразила комендантша, —
да разве муж
и жена не един дух
и едина плоть?
—
Да так… он такой насмешник! Я не люблю Алексея Иваныча. Он очень мне противен; а странно: ни за что б я не хотела, чтоб
и я ему так же не нравилась. Это меня беспокоило бы страх.
Иван Кузмич, выговаривая мне за поединок, сказал мне: «Эх, Петр Андреич! надлежало бы мне посадить тебя под арест,
да ты уж
и без того наказан.
Я
и старый пес,
и свинопас,
да я ж
и причина твоей раны?
«Слышь ты, Василиса Егоровна, — сказал он ей покашливая. — Отец Герасим получил, говорят, из города…» — «Полно врать, Иван Кузмич, — перервала комендантша, — ты, знать, хочешь собрать совещание
да без меня потолковать об Емельяне Пугачеве;
да лих, [
Да лих (устар.) —
да нет уж.] не проведешь!» Иван Кузмич вытаращил глаза. «Ну, матушка, — сказал он, — коли ты уже все знаешь, так, пожалуй, оставайся; мы потолкуем
и при тебе». — «То-то, батька мой, — отвечала она, — не тебе бы хитрить; посылай-ка за офицерами».
— Каков мошенник! — воскликнула комендантша. — Что смеет еще нам предлагать! Выдти к нему навстречу
и положить к ногам его знамена! Ах он собачий сын!
Да разве не знает он, что мы уже сорок лет в службе
и всего, слава богу, насмотрелись? Неужто нашлись такие командиры, которые послушались разбойника?
— Добро, — сказала комендантша, — так
и быть, отправим Машу. А меня
и во сне не проси: не поеду. Нечего мне под старость лет расставаться с тобою
да искать одинокой могилы на чужой сторонке. Вместе жить, вместе
и умирать.
—
И то дело, — сказал комендант. — Ну, медлить нечего. Ступай готовить Машу в дорогу. Завтра чем свет ее
и отправим,
да дадим ей
и конвой, хоть людей лишних у нас
и нет.
Да где же Маша?
У меня сердце так
и екнуло,
да нечего было делать.
— В комендантском, — отвечал казак. — После обеда батюшка наш отправился в баню, а теперь отдыхает. Ну, ваше благородие, по всему видно, что персона знатная: за обедом скушать изволил двух жареных поросят, а парится так жарко, что
и Тарас Курочкин не вытерпел, отдал веник Фомке Бикбаеву
да насилу холодной водой откачался. Нечего сказать: все приемы такие важные… А в бане, слышно, показывал царские свои знаки на грудях: на одной двуглавый орел величиною с пятак, а на другой персона его.
— Виноват: обмолвился, — отвечал Савельич. — Злодеи не злодеи, а твои ребята таки пошарили
да порастаскали. Не гневись: конь
и о четырех ногах
да спотыкается. Прикажи уж дочитать.
Да ты должен, старый хрыч, вечно бога молить за меня
да за моих ребят за то, что ты
и с барином-то своим не висите здесь вместе с моими ослушниками…
Я надел тулуп
и сел верхом, посадив за собою Савельича. «Вот видишь ли, сударь, — сказал старик, — что я недаром подал мошеннику челобитье: вору-то стало совестно, хоть башкирская долговязая кляча
да овчинный тулуп не стоят
и половины того, что они, мошенники, у нас украли,
и того, что ты ему сам изволил пожаловать;
да все же пригодится, а с лихой собаки хоть шерсти клок».
— Со мною, — отвечал Максимыч, положив руку за пазуху. — Я обещался Палаше уж как-нибудь
да вам доставить. — Тут он подал мне сложенную бумажку
и тотчас ускакал. Я развернул ее
и с трепетом прочел следующие строки...
— Что ты это, сударь? — прервал меня Савельич. — Чтоб я тебя пустил одного!
Да этого
и во сне не проси. Коли ты уж решился ехать, то я хоть пешком
да пойду за тобой, а тебя не покину. Чтоб я стал без тебя сидеть за каменной стеною!
Да разве я с ума сошел? Воля твоя, сударь, а я от тебя не отстану.
— Нечего их ни жалеть, ни жаловать! — сказал старичок в голубой ленте. — Швабрина сказнить не беда; а не худо
и господина офицера допросить порядком: зачем изволил пожаловать. Если он тебя государем не признает, так нечего у тебя
и управы искать, а коли признает, что же он до сегодняшнего дня сидел в Оренбурге с твоими супостатами? Не прикажешь ли свести его в приказную
да запалить там огоньку: мне сдается, что его милость подослан к нам от оренбургских командиров.
— Конечно, — отвечал Хлопуша, —
и я грешен,
и эта рука (тут он сжал свой костливый кулак
и, засуча рукава, открыл косматую руку),
и эта рука повинна в пролитой христианской крови. Но я губил супротивника, а не гостя; на вольном перепутье
да в темном лесу, не дома, сидя за печью; кистенем
и обухом, а не бабьим наговором.
— Твоя невеста! — закричал Пугачев. — Что ж ты прежде не сказал?
Да мы тебя женим
и на свадьбе твоей попируем! — Потом, обращаясь к Белобородову: — Слушай, фельдмаршал! Мы с его благородием старые приятели; сядем-ка
да поужинаем; утро вечера мудренее. Завтра посмотрим, что с ним сделаем.
— Что, ваше благородие? — сказал смеясь Пугачев. — Выручили красную девицу! Как думаешь, не послать ли за попом,
да не заставить ли его обвенчать племянницу? Пожалуй, я буду посаженым отцом, Швабрин дружкою; [Дрýжка — распорядитель на свадьбе.] закутим, запьем —
и ворота запрем!
Казалось, суровая душа Пугачева была тронута. «Ин быть по-твоему! — сказал он. — Казнить так казнить, жаловать так жаловать: таков мой обычай. Возьми себе свою красавицу; вези ее, куда хочешь,
и дай вам бог любовь
да совет!»
Я вышел из кибитки
и требовал, чтоб отвели меня к их начальнику. Увидя офицера, солдаты прекратили брань. Вахмистр повел меня к майору. Савельич от меня не отставал, поговаривая про себя: «Вот тебе
и государев кум! Из огня
да в полымя… Господи владыко! чем это все кончится?» Кибитка шагом поехала за нами.
— Ну, — продолжал Зурин, — так
и быть. Будет тебе квартира. А жаль… Мы бы попировали по-старинному… Гей! малый!
Да что ж сюда не ведут кумушку-то Пугачева? или она упрямится? Сказать ей, чтоб она не боялась: барин-де прекрасный; ничем не обидит,
да хорошенько ее в шею.
Старик был тронут. «Ох, батюшка ты мой Петр Андреич! — отвечал он. — Хоть раненько задумал ты жениться,
да зато Марья Ивановна такая добрая барышня, что грех
и пропустить оказию. Ин быть по-твоему! Провожу ее, ангела божия,
и рабски буду доносить твоим родителям, что такой невесте не надобно
и приданого».
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька
и мать // Велели звать,
и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу //
И всякого такого сброду…» — // «
И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум, еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет //
Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
С душою, полной сожалений, //
И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. // Всё было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; //
Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла по дремлющей реке: //
И нас пленяли вдалеке // Рожок
и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, // Напев Торкватовых октав!
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана //
Да с ним еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); //
Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!