Неточные совпадения
— Фу ты, господи,
твоя воля! — восклицал купец, пожимая плечами. —
Что только мне с этим парнем делать — ума не приложу; спуску, кажись, не даю ему ни в
чем, а хошь ты брось!
Не огорчайся этой неудачей: роман
твой, по-моему, очень хорош, но вся штука в том,
что редакции у нас вроде каких-то святилищ, в которые доступ простым смертным невозможен, или, проще сказать, у редактора есть свой кружок приятелей, с которыми он имеет свои, конечно, очень выгодные для него денежные счеты.
Они наполняют у него все рубрики журнала, производя каждого из среды себя, посредством взаимного курения, в гении; из этого ты можешь понять,
что пускать им новых людей не для
чего; кто бы ни был, посылая свою статью, смело может быть уверен,
что ее не прочтут, и она проваляется с старым хламом, как случилось и с
твоим романом».
— Он видит это потому,
что любит тебя и желает, чтоб все
твои поступки были поступками благовоспитанной девицы, — возразил Петр Михайлыч.
— Я уж не говорю о капитане. Он ненавидит меня давно, и за
что — не знаю; но даже отец
твой… он скрывает, но я постоянно замечаю в лице его неудовольствие, особенно когда я остаюсь с тобой вдвоем, и, наконец, эта Палагея Евграфовна — и та на меня хмурится.
— За то,
что я тебя, дружок, послушалась, дай мне одну конфету из
твоего подарка, — произнесла она кротко.
— Тут ничего, может быть, нет, но я не хочу. Князь останавливается у генеральши, а я этот дом ненавижу. Ты сам рассказывал, как тебя там сухо приняли.
Что ж тебе за удовольствие, с
твоим самолюбием, чтоб тебя встретили опять с гримасою?
— Я очень хорошо наперед знала, — возразила Настенька, —
что тебе самое ничтожное
твое желание дороже бог знает каких моих страданий.
— Поклянись мне, Жак, — начала она, глотая слезы, — поклянись над гробом матушки,
что ты будешь любить меня вечно,
что я буду
твоей женой, другом. Иначе мать меня не простит… Я третью ночь вижу ее во сне: она мучится за меня!
—
Что говорить, батюшка, — повторил и извозчик, — и в молитве господней, сударь, сказано, — продолжал он, — избави мя от лукавого, и священники нас, дураков, учат: «Ты, говорит, только еще о грехе подумал, а уж ангел
твой хранитель на сто тысяч верст от тебя отлетел — и вселилась в тя нечистая сила: будет она
твоими ногами ходить и
твоими руками делать; в сердце
твоем, аки птица злобная, совьет гнездо свое…» Учат нас, батюшка!
— Но, послушай, — продолжал он, беря Калиновича за руку, — все эти главные лица
твои —
что ж это такое?..
Под ее влиянием я покинул тебя, мое единственное сокровище, хоть, видит бог,
что сотни людей, из которых ты могла бы найти доброго и нежного мужа, — сотни их не в состоянии тебя любить так, как я люблю; но, обрекая себя на этот подвиг, я не вынес его: разбитый теперь в Петербурге во всех моих надеждах, полуумирающий от болезни, в нравственном состоянии, близком к отчаянию, и, наконец, без денег, я пишу к тебе эти строчки, чтоб ты подарила и возвратила мне снова любовь
твою.
— Не
твое дело, — отвечала Настенька. — Однако я ужасно устала и есть хочу.
Что ж ты мне чаю не велишь дать? — прибавила она.
Что другое могла я предположить, кроме смерти
твоей!
«Я, говорит, теперь, положу на тебя эпитимью и, когда увижу,
что душа
твоя просветлела, тогда причащу», и начал потом говорить мне о боге, о назначении человека… именно раскрыл во мне это религиозное чувство…
— И не спрашивай лучше! — проговорила она. — Тогда как получила
твое письмо, всем
твоим глупостям, которые ты тут пишешь,
что хотел меня кинуть, я, конечно, не поверила, зная наперед,
что этого никогда не может быть. Поняла только одно,
что ты болен… и точно все перевернулось в душе: и отца и обет свой — все забыла и тут же решилась,
чего бы мне ни стоило, ехать к тебе.
Сам он читать не может; я написала, во-первых, под
твою руку письмо,
что ты все это время был болен и потому не писал, а
что теперь тебе лучше и ты вызываешь меня, чтоб жениться на мне, но сам приехать не можешь, потому
что должен при журнале работать — словом, сочинила целую историю…
— Еще бы! — подхватила баронесса. — Ах! A propos [кстати (франц.).] о моем браслете, чтоб не забыть, — продолжала она, обращаясь к Полине. — Вчера или третьего дня была я в городе и заезжала к monsieur, Лобри. Он говорит,
что берется все
твои брильянты рассортировать и переделать; и, пожалуйста, никому не отдавай: этот человек гений в своем деле.
—
Что это ему теперь так вздумалось? Помнишь
твой первый разговор с ним? — спросила она.
Ты, гражданский воин, мужественно перенесший столько устремленных на тебя ударов и стяжавший такую известность,
что когда некто ругнул тебя в обществе, то один из
твоих клиентов заметил,
что каким же образом он говорит это, когда тебя лично не знает?
Раз до того меня вывел из терпения своими колкостями,
что я прямо ему высказала эту
твою — помнишь? — мысль,
что он креатура наша.
— Одно,
что остается, — начал он медленным тоном, — напиши ты баронессе письмо, расскажи ей всю
твою ужасную домашнюю жизнь и объясни,
что господин этот заигрался теперь до того,
что из ненависти к тебе начинает мстить
твоим родным и
что я сделался первой его жертвой… Заступились бы там за меня… Не только
что человека, собаки, я думаю, не следует оставлять в безответственной власти озлобленного и пристрастного тирана. Где ж тут справедливость и правосудие?..
— Ты боишься, сама не знаешь
чего; а мне угрожает каторга. Помилуй, Полина! Сжальтесь же вы надо мной!
Твое предположение идти за мной в Сибирь — это вздор, детские мысли; и если мы не будем действовать теперь, когда можно еще спастись, так в результате будет,
что ты останешься блаженствовать с
твоим супругом, а я пойду в рудники. Это безбожно! Ты сама сейчас сказала,
что я гибну за тебя. Помоги же мне хоть сколько-нибудь…
— Я ужасно досадую, — перебила Настенька, —
что ты не сделался литератором: это настоящее
твое было назначение по
твоему уму, по
твоему воспитанию и по
твоему, наконец, взгляду на вещи.
— Принимать к сердцу! — повторил с усмешкой Калинович. — Поневоле примешь, когда знаешь,
что все тут
твои враги, и ты один стоишь против всех. Как хочешь, сколько ни дай человеку силы, поневоле он ослабеет и будет разбит.
— А
что жена
твоя? Скажи, пожалуйста, — спросила она.